Анахрон
Шрифт:
Сигизмунд взял в левую руку наследие прадедушки, а в правую — тетки.
— Аська, — задушевно молвил он, потрясая паяльниками, — ответь: что я собираюсь делать?
— Чинить холодильник.
— Сколько лет тебе, Аська, понадобилось, чтобы все перезабыть?
Под чутким руководством мокрогубого режа Аська уложилась в пятилетку.
Сигизмунд вернул Аське паяльники и начал скручивать проводки пальцами.
— Вся эта электротехника, Аська, — приговаривал он при этом, — есть наука о контактных явлениях… Пластырь дай.
Аська унесла научный прибор и паяльники. Принесла бактерицидный пластырь с зеленой марлей.
— Обычный пластырь у тебя есть? —
Аська обиделась.
— Я лучший принесла…
— Где у тебя это барахло складировано?
Аська подвела его к стенному шкафу и обиженно отошла. Сигизмунд еще раз умилился. Родственники и предки Аськи работали в ремесленной области много поколений подряд. Перли обильно и со вкусом, с разбором, со знанием дела. Добро копили. Аська не расточала по лени и незнанию. Но и не пользовалась.
От дяди-плотника остались огромные зубастые ножовки, коловороты, рубанки.
Имелся — неведомо от кого — могучий разводной газовый ключ.
Но истинным шедевром коллекции был устрашающий колун. Сигизмунд показал Аське на колун.
— Подари.
— Это дядин топор, — отказала Аська.
— А что он у тебя такой тупой?
Аська подошла, провела пальцем по лезвию.
— Ой, правда затупился…
— А что ты им такое рубила, Аська? Виргинский дуб на дрова?
— Сам ты дуб. Я им иногда курицу рублю, когда разделывать некогда.
Сигизмунд нашел отменную изоленту на матерчатой еще основе, липкую — не оторвешь, разве что вместе с холодильником. Пошел, намотал, сколько надо. Потряс рулончиком у Аськи перед носом.
— Береги! Нынче такого днем с огнем не сыщешь!
Аська, поддергивая сползающий свитер, внимала, тщилась запомнить. Кивала.
* * *— …Весь задник белый. Совершенно белый, как крылья чайки. Как экран. Как дородовое сознание. Чистая доска, tabula rasa, понимаешь? Звучит тибетская музыка, трубы такие гнусавые, длинные, их пять человек с трудом удерживают. Они ревут, имитируя работу сердца, легких и желудка, только очень громко. От этой музыки душа вся выворачивается. Эта музыка звучит двадцать две минуты, по секундомеру выверяется. Больше вредно для здоровья, меньше бесполезно. Она должна разрыхлить душу зрителя, чтобы он воспринимал.
И вот, Морж, представляешь — в эту унавоженную душу, в эту подготовленную пашню начинают падать первые зерна. На экране появляется лицо. Только лицо, проекция. Черно-белая. С подчеркнутой контрастностью. Половина лица — только слепой контур, половина — почти черная. На Чехова похож. Лицо смолит. Здоровенный такой косяк — забило и смолит. Смачно. Жадно смолит. Оно догоняется, догоняется… ДОГОНЯЕТСЯ… Иногда косяк куда-то передается, потом возвращается… Зритель должен чувствовать себя обкуренным. Зритель должен чувствовать, что косяк передается в зрительный зал. Это Брехтовская идея уничтожения четвертой стены, стены между зрителем и актером, зрителем и сценой, понимаешь, Морж, как это важно?..
— А Чехов зачем? — спросил Сигизмунд. Он сосредоточенно протаскивал Аську сквозь свитер.
— Осторожно, порвешь… Как — зачем Чехов? А «Чайку»-то кто написал? Наш реж все ноги исходил, пока нашел похожий типаж. Потом снимали. Семь потов сошло. Обкурились… Нужно ведь не только чтоб на Чехова был похож. Нужно, чтоб артистичен, чтоб пластичен был. Чтоб убедителен… Чтоб доверие вызывал, чтобы зритель от него косяк охотно брал…
Мы первые дубли сняли, а все не то, не то… Снова снимать стали, он пропал куда-то. Искали, искали… Парнишка от каких-то бандюганов, оказывается, бегал, не знаю, что не поделили… Выкупать пришлось. Мы
— кстати, очень артистичный и пластичный, только ублюдок редкостный, но это не сразу заметно. Нам за эти шестьдесят два процента разрешили его доснять, а дальше что было, я не знаю…
Сигизмунд усердно трудился. Протянул свитер уже до аськиного пояса.
— Осторожней, — сказала Аська, вдруг заметив, что ее раздевают. — У меня там колечко.
— Где? — изумился Сигизмунд.
— В пупе.
— Обручальное? — спросил Сигизмунд. — От Алексея?
— Да пошел он, твой Алексей… Нет, это я с нашим вратарем, с актером на главные роли, ходила в секс-шоп, там вход две тысячи, представляешь? Меня сначала пускать не хотели, думали — подросток. Я им паспортом — в морду, в морду! — отвяли. Я всегда с паспортом хожу, на всякий случай. Мы сперва вибромассажеры смотрели, пугали друг друга, я к нему прикладывала — сравнивала, как лучше. Потом мы с ним по колечку купили и себе вставили. Реж как увидел, так загорелся, прямо затрясся весь… Улет, говорит, полный. Я в третьем акте с ним буду соединяться. Мистически. Когда третья матрица пойдет. У нас цепочка будет с карабинчиками…
Сигизмунд, наконец, добрался до колечка. Непривычно, конечно, но… но определенно возбуждает.
— Что за матрица?
Сигизмунд знал, что рано или поздно ему придется анализировать спектакль — Аська заставляет не только ходить и смотреть, но и вникать. Спешил запастись терминологией. Чтоб потом ничего не придумывать. Один раз высказал свое мнение и получил от Аськи по морде. С тех пор осторожничал.
— Понимаешь, вся «Чайка» подается нами как грандиозная мистерия в четырех перинатальных матрицах. Сама «Чайка» трактуется как роды, отсюда цепочка — символ пуповины. Процесс родов отражается на психологии человека. Как тебя, Морж, родили — таким и будешь, пока не подохнешь. Условно процесс движения плода по маточным трубам делится на четыре этапа. Каждый человек рождается неповторимо и особенно. Поэтому, кстати, мы все такие разные… Кому-то тяжело дается первый этап, кому-то второй… Кульминация родов — это третий этап. Этап борьбы…
Сигизмунд слушал, рассеянно поигрывая колечком. Чуял близость мокрогубого. Это подстегивало его совершать подвиги. Щоб врагу не досталося.
— …Выйти на мистерию собственного рождения можно посредством голотропного дыхания. Ну, дышишь, дышишь, потом у тебя судороги начинаются и глюки, в общем, круто. Есть люди, которые тебя ДЕРЖАТ — ситтеры. Или сеттеры.
— Сеттер — это собака. Она ест корм «Чаппи», — сказал владелец фирмы «Морена».
И потянул свитер еще ниже. Дальше свитер пошел легко, увлекая за собою также аськины трусики.
— Так ты слушаешь, Морж? Не отвлекайся. Это совершенно новое слово в развитии сценискусства. Весь спектакль уподобляется акту иррациональной психотерапии. Все актеры и зрители, сливаясь в грандиозной оргазмической мистерии, заново проживают коллективный и одновременно с тем индвидуальный родовой процесс, который вместе с тем является родовым процессом человека-лица, замедленно смолящего на экране — ты понимаешь? — а поскольку этот человек похож на Чехова, то все мы соединяемся в Чехове и проживаем родовой процесс самого Чехова. Его перинатальные матрицы накладываются на перинатальные матрицы зрителей, и человек выходит из театра обновленным, как бы заново родившимся. Это катарсис… Это потрясающе, Морж! Это надо пережить!.. Слушай, что ты возишься? У меня левый сосок все равно нечувствительный. Давно-о…