Анахрон
Шрифт:
Лантхильда стояла в дверях, как статуя, и стеклянными глазами глядела в окно.
— Ну, познакомь, что ли, — неожиданно сказала мать.
— Это Лантхильда, — поведал Сигизмунд. Это было практически все, что он мог сообщить определенного о своей «супруге».
Услышав свое имя, Лантхильда повернулась.
— Лантхильд, — сказал ей Сигизмунд и обнял мать за плечи, — это Ангелина Сергеевна. Миино айзи.
Лантхильда прошествовала к плите, степенно подала чай — Сигизмунду и его матери, а сама, сложив под грудью
— Ты, мать, не стремайся. Говори что хочешь. Она ни бум-бум по-русски.
Потекла заскорузло-вежливая чайная беседа. Как Вера Кузьминична? Как ее муж? (Имя мужа В.К. Сигизмунд так и не удосужился узнать). Генка позавчера подрался. Анна просто уж не знает, что с ним делать. Сигизмунд без интереса осведомился об обстоятельствах драки. Обстоятельства были тоже так себе. Банальны. Не может ли Сигизмунд взять как-нибудь к себе на работу двоюродного брата? Хоть бы к делу приставил. И приглядывал бы за ним.
Сигизмунд с фальшивым сожалением сказал, что все штатные единицы забиты. И без того денег не хватает на зарплату. Вот, думает себе урезать жалованье…
Мать вдруг посмотрела на Лантхильду и спросила:
— А отец ее когда придет?
— Он в рейс ушел.
Мать не поверила, но переспрашивать не стала.
— А эта что здесь отирается?
— Я погостить пригласил.
Сейчас, когда говорились слова, подзабылся лантхильдин поклон и ее важная осанка. Но вот Лантхильда подлила матери чай, вопросительно посмотрела на Сигизмунда — и снова очень выразительно, до смешного отчетливо заговорил язык жестов. Ошибки не было. Эта белобрысая чувствует себя здесь хозяйкой.
— Ты доволен? — неожиданно спросила мать.
Не подумав, Сигизмунд сразу ответил:
— Да.
И, спохватившись, попытался перевести разговор на генкино раздолбайство. Тема удобная и неисчерпаемая. Мать охотно подхватила:
— Анна с ним все глаза выплакала… А что Лантхильда чай не пьет? У них не принято?
— Она кофе пьет.
Мать отодвинула табуретку рядом с собой, окликнула:
— Садитесь, Лантхильда. Выпейте с нами чаю.
Лантхильда уселась, держа спину прямо. Сказала что-то.
— Ты всђ по-ихнему понимаешь? — спросила мать у Сигизмунда.
— Да почти ничего.
— А как вы разговариваете?
— Почти не разговариваем.
Противоречие между тем, что произносилось вслух, и тем, что происходило на самом деле и рвалось из каждого жеста, стало почти болезненным. Мать быстро засобиралась.
— За суп не обижайся. Это же от души. Разогреете, поедите. Все меньше готовить. У молодых мало времени. Это у нас, стариков…
Сигизмунд принялся бормотать «ну какие же вы с отцом старики» и подавать матери пальто. Напоследок Лантхильда, раздувшись от важности, отвесила матери финальный поклон. И мать, неожиданно, видимо, даже для самой себя, ответила ей вежливым кивком.
Уже обернувшись за порогом, сказала:
— Ну, до свидания…
— Досвенданья, — отозвалась Лантхильда, слегка качнув косами-баранками.
Дверь закрылась.
Сигизмунд тяжко выдохнул. Кажется, Лантхильда сдала первый экзамен.
Она глядела на Сигизмунда вопросительно, но он видел, что она очень довольна собой.
* * *Весь день у Сигизмунда было хорошее настроение. Вечером они с Лантхильдой, отъев привезенного матерью супца, смотрели «Самогонщиков», обнявшись и смеясь. Когда зазвонил телефон, Сигизмунд ткнул на паузу и весело прокричал в трубку:
— Морж у аппарата!
Звонила мать.
— Гоша, ты не обиделся?
— За что? — изумился Сигизмунд. — Очень вкусный суп.
— Тебе понравился? — У матери потеплел голос. — А… этой?..
— Лантхильде?
Мать молчала. Сигизмунд ощутил вдруг глухое раздражение. Сухо сказал:
— Понравился.
Лантхильда вертелась рядом на спальнике, поглядывала на него нетерпеливо — торопила. Сигизмунд держал в руке трубку и почти физически чувствовал, что сейчас у него отберут теплый, веселый вечер.
— Гоша, — сказала мать, — ты документы их видел?
— Дались тебе их документы! Иностранцы они.
— Ну, закон сейчас… Иногородних надо регистрировать…
— Ну что ты, в самом деле. Вот к тебе твоя… как ее? Марья Николаевна из Череповца приедет — ты что, побежишь ее в ЖЭКе регистрировать?
— Марья Николаевна — другое дело. Я про нее все знаю, кто она, откуда… А эти…
— Я про них тоже все знаю.
— Чужая душа — потемки, сынок.
— Да рыбу они ловят! — разъярился Сигизмунд.
— Я знаю, что говорю. Я жизнь прожила. Прохиндеев на свете много, — веско молвила мать. Самым неприятным в матери Сигизмунда было даже не то, что она время от времени говорила о людях плохо. Самым неприятным было то, что это плохое обычно оказывалось правдой.
— Да не прохиндейка она, — устало сказал Сигизмунд. На него навалилась тяжесть. Досматривать «Самогонщиков» уже не хотелось.
— Скажи мне честно, — вдруг произнесла мать, — у этой твоей — у нее есть отец?
— Есть, — ответил Сигизмунд, не покривив душой.
— Ты его видел?
— Видел. На Ленина слегка похож. Хитрыми глазами. Только бородатый…
Мать вдруг чего-то испугалась.
— На Ленина?
— Немножко. Я так, к слову. Не так уж он на него и похож. А что ты испугалась?..
— Втравят тебя, сынок, в нехорошую историю…
Сигизмунд взбесился.
— Куда меня втравят? В ловлю селедки?
— Тебе видней, — сказала мать. — Я тебя предупредила.
У Сигизмунда внутри словно сжалось что-то.
— Ты знаешь что-то, чего я не знаю? — спросил он. И по наитию прибавил: — От деда?