Амурский Путь
Шрифт:
— А он что? — Ивашке не понравилось, что Никифор о таком с Дурным болтает.
— Отмахивается только. Ровно ничто ему душу не бередит.
— Ну, а по делу как?
— Сметливый, — кивнул Черниговский. — Того не отнять. Но то вот загорится, инда о своем чем-то помыслит — и сызнова тестом расплывается.
«Ничо, — зло накручивал себя Ивашка, бредя по темным улочкам Темноводного. — Соберем мы тесто. Авось, не квашня какая… Помнит же, что атаманом был!..».
А на третий день-то он Дурнова упустил из виду.
Утро учалось неспокойное.
— Атаман, старосты пришли до суда твоего! —
Значит, сегодня будет непростая свара. Давно они уже с есаулами рядились, чтоб, значит, с деревенек мзду не от случая к случаю, а урочно ввести. Подвести народишко под тягло, ежели уж начистоту. Без того уже Темноводью никак не жить, острог разросся, работ у всех много, казаков тож немало — как всех прокормить? Порядок нужен. Даже Никишка с тем согласился.
Старост тех было поболе двух десятков — пришли почти все. Мужики крепкие, все рьяно верующие — иные нынче из Сибири почти не бегут. Трудно с ими, но скрутить их потребно!
— Прокопка, что с Кудрина Яра, тут ли?
Мужики завозились, но голоса никто не подал.
— Не явился, значит, Прокопка, — Ивашка иного не ожидал. — А ведомо ль досточтимым старостам, что Кудрин Яр вспомоществование в Темноводный отослал на треть, а бревен по осени вовсе не спустил? Меж собой раскидаетесь, али как?
— Почто нам за Прокопку разоряться? С ево и тряси недоимки, — загудели бородатые мужики.
— Али не вы мне допрежь говорили, что я вам не боярин, что жить будем сообща? — прищурился атаман. — Так как это? Покуда я вас бороню — вы сообща, а как отвечать — так врозь?
Старосты чуяли нехорошее, но сказать ничего не могли.
— Коль прижму я Прокопку, не вы ль учнёте меня укорять, в произволе винить?
— Не учнем! — зашумели враз повеселевшие старосты. — А чо он?
— А ежели кто другой свои недоимки учнет на вас валить? С тем как быть? — начал накидывать тихо сеть защитник Темноводский.
— Тако же! — ретиво выкрикнул кто-то, но дружного хора уж не стало. Чуют мужики.
— Это вы сейчас тако речёте, — отмахнулся Ивашка. — Инда прижмет — сами отречетеся.
— Почто винишь облыжно? — насупились мужики. — Какие тебе слова потребны?
— Клятвенные, — улыбнулся Ивашка. — Вы — чтецы Слова Божия, вы — хранители заповедей. Вот давайте ж и поклянемся взаимно. Составим ряд. По тому ряду я об вас заботиться буду (како и ныне забочусь), споры решать, вы же — помощь острогу оказывать. Без произволу, как срядимся.
— Ты что ж, атаман, подати вводишь? — вскочил какой-то старик. — Иль твоя теперя стала землица Темноводская?
— Не моя, — у Ивашки играли желваки, но он таил гнев свой, как мог. — Да и не ваша.
— Господь сподобил — Господу и поклоны бьем! — выкрикнули из толпы.
— Чрез меня вы путем тихим сюда пришли! — возвысил голос атаман. — Чрез моих людей покой имаете! Ни тати, ни дауры лихие вас не трогают. Иль то ничего не стоит? Я-тко не дань с вас требую, лишь честный ряд на обе стороны…
…Лаялись они полдня, а то и более. Деревенские мужики едва не лезли в драку, так что Борискины вои пришлись кстати и остудили самых ретивых. Но Мотус тогда ночью на тайном совете верно сказал: коли уж мужик в землю корни пустил, то до самой крайности будет терпеть,
И лишь в вечеру дошло до Ивашки, что Дурнова он никуда не пристроил! Да и опамятовал, когда дворовый донес, что гостенёк сам до атамана просится.
— Зови!
И вошел к нему вовсе не квашня. Не собака побитая. Кабы не шрамы на лбу, не косматая борода — словно бы тот самый Сашко вошел. Почти забытый.
— Поздорову, Ивашка!
Ишь, и без «Иван-Иваныча»! Прошел, сам уселся. Смотрит прямо.
— Отпусти ты меня, Христа ради.
«Так и знал!».
— Нешто я тебя держу? — мрачно буркнул защитник Темноводский.
— А разве нет? — Дурной слегка улыбнулся. — Три дня я тут, Ивашка, и ничего не узнаЮ. Вроде и мое родное — а всё чужое. Во всём чужие руки приложены, чужие старания. Это твой Темноводный, ты тут атаман. А я — я только прошлое.
— Так перестань им быть! Ты ж слышал, как Никифорка тобой восторгается! Будь тем, кого он чтит!
— Это да, — затуманился глаз гостенька. — Речи Черниговского слушать приятно. Только… Ну, вот скажи мне прямо: на кой я тебе сдался?
— Жалостью к себе упиваешься? — зло нагнулся у Дурнову атаман. — От дурной я такой, беспутный! От в плену исстрадался, истрепался! Ничего-то я не понимаю, не кумекаю, вечно бедами всё оборачивается! Так мыслишь? Вижу, так! И так оно всё и есть! Токма правда она, да не вся. Не враз я узрел. Яко и прочим, мнилось мне, что дурень ты беспутный. Да, таковым ты и оставался. Но есть в тебе дар особый — от бога ли иль от дьявола — не ведаю. Да по мне всё едино! Глаз твой зрит то, что никому неведомо. Разум постигает то, что никому не постичь. От того тебя Вещуном и нарекли. Ведал ли?
— Да уж ведал… — закряхтел Дурной топорща бороду.
— А коли ведал, то об чем и речь нам вести! Это твой Темноводный! Я токма принял и сберег. И дальше беречь буду. Но выше вести мне невмочь — глаза твово нет. Лишь ты и можешь, Сашко! Не на кого сбросить тот крест. То тягло твое: коли уж поднял — так тащи! Не смей сбегать!
Ивашка ажно встал.
— Ты ж ради нее! Ради бабы сызнова всё бросить норовишь! После того, что она содеяла, ты, будто шавка прикормленная, к ей сбечь норовишь, — надо его уже додавить! — Что ты видишь, Вещун? Что кинется она в твои объятья? Хрен тебе! Иль гордо отвернется, а ты раны свои сердешные ковырять учнешь? Нет! Не так будет. Придешь ты до нее живым укором! Стыдом о двух ногах и башке дурной! Будешь мучать ее одним видом своим: вот, мол, потаскуха, живого мужа оставила, на прочих променяла. Коль, имается у Челганки совесть, то изъест оная ей всё нутро. И всё из-за тебя. А былого уже не возвернуть. Утекла водица…
Ивашка устало плюхнулся на лавку. Дурной закаменел весь: такие думы в его башке еще не поселялись. От и нет боле старого атамана — снова квашня перед ним сидит.
— Не уходи, Сашко. Там ты не нужен никому… Разве что Араташке — заради мести. Там ты токма боль причинишь да беды принесешь. А здесь ты нужен! Нужен мне и людишкам тож! Даже, если те не видят в тебе нужды.
Дурной тихо плакал.
«Чистые слезы, — довольно таил улыбку Ивашка. — Уж теперь-то всё усвоил. Отрекся от мечтаний своих. То на пользу».