Амулет смерти
Шрифт:
Где это видано?
Самогон благотворно подействовал на нервы старого учителя. Если б побольше денег, он бы тоже был пьющим человеком.
– Прости, Любаня. Я, может, и впрямь через край хватил. Да только он мне еще вчера в лесу встретился. Я тебе честно скажу, Люба: так быстро, как вчера от него, я не бегал даже от немцев в сорок первом.
А то, что ты про нашу былую веру толкуешь, то скажи на милость, что мне от той веры оставили? Светлое будущее отняли, товарища Сталина отняли, от сбережений всей трудовой жизни в
– Да ведь и ты его напугал. Должно быть, спрятался, забился в уголок. Представь, каково ему: кругом незнакомая страна, незнакомые порядки. А главное – кожа у всех другого цвета. Всякий на него обернется. А ты еще, дурень, парнишку за черта принял. Паша, мы ж никогда расистами не были!
– Можно еще рюмочку, Любань? – робко осведомился учитель, с наслаждением высмоктал фирменный напиток Кондратьевых и продолжил, резко приглушив голос: – Мало ли что я прежде расистом не был. Я, как СПИД появился, сразу расистом стал. Весь СПИД от негров пошел, из Африки. Чума двадцатого века!
– Прости, Господи! – Старушка, забывшись, перекрестилась. – Тебе-то, старому бобылю, какое дело до этого СПИДа?
– Я о молодежи думаю! О будущих поколениях! Русская нация вырождается.
Смертность превысила рождаемость. Да и что это за рождаемость?! – возвысил голос Павел Исидорович, словно стоял в классе за кафедрой. – Дети все чаще появляются на свет с врожденными пороками, слабоумными, с ненормальной половой ориентацией… И потом, Семеновна, очень мне это странно. Никогда Костя не исчезал, а тут приехал этот негр – и наш Костя пропал!
Напоминание о муже вышибло Любовь Семеновну из беседы об идеалах молодости. Пропустив мимо ушей расистские глупости старого учителя, она думала о главном: мужа уже скоро сутки нет дома.
В семьдесят пять лет человек так просто не пропадает. Не едет вдруг целину поднимать. Или БАМ строить. И любовниц в такие годы уже не заводят – даже если предположить, что когда-нибудь в Костиной жизни была другая женщина.
От безысходности Любовь Семеновна снова завелась причитать. На каждый шорох она вскакивала и бросалась в сени.
Школьный учитель засобирался домой.
Дождь уже лил как из ведра.
– Переждал бы ты, Паша, – сквозь слезы проговорила хозяйка. – Ты извини, что чаю не предложила. Все из рук валится.
– Спасибо, Любаня. В школу мне еще надо. Портрет Гоголя мыши погрызли.
Ума не приложу, как на стенку забрались.
Некрасиво, мальчишки смеяться будут. Заменю чем-нибудь. Я завтра зайду… А дождя я не боюсь.
Павел Исидорович вышел. На нем был точно такой плащ-палатка, в какой ушел в Бездымково Борис Кондратьев. Дождя учитель действительно не боялся.
Он боялся негра. И боялся оставаться с женой своего старого друга. За семьдесят пять лет он растерял большую часть жизненных сил. Он был уже слишком слаб, чтобы кому-то служить опорой.
Под
Гоголя и правда невзлюбили мыши, но портрет Павел Исидорович снял со стены еще вчера, когда впервые заглянул в школу за время каникул. После чего и отправился он на «грибалку», как любил говаривать Константин Кондратьев.
«Чу! – Старик едва язык не прикусил. – Любил говаривать! Что ж он про Костю-то в прошедшем времени?.. А того и в прошедшем, что в их возрасте, если пропадают, живыми домой уже не возвращаются. Вон прошлым летом из Бездымкова бабка Светлана по ягоды ушла. И не вернулась. Поначалу тоже думали, что в гостях у кого засиделась…»
41
Борис Кондратьев сидел на стуле для посетителей. Напротив выстукивал на пишущей машинке сорокалетний старший лейтенант. Фамилия, имя, отчество, год рождения, национальность, пол, образование, партийная принадлежность, степень родства, место работы или учебы…
Услышав очередной ответ Бориса, старший лейтенант отыскивал на клавиатуре первую букву этого ответа. Наносил букве удар, от которого у человека сделалось бы сотрясение мозга.
Затем милиционер искал вторую букву.
Страшный указательный палец его правой руки безжалостно опускался на клавишу.
Бамс! Еще одно сотрясение! Левая рука до белых ногтей держала тяжеленную станину. Очевидно, для того, чтобы машинка не сбежала от изуверского обращения.
Наконец сообщение об исчезновении Константина Васильевича было принято.
Несчастную пишущую машинку оставили в покое. Теперь старший лейтенант имел возможность оторвать свое вислоусое лицо от клавиатуры и посмотреть на Бориса.
– Значит, вчера вечером исчез? – в который раз переспросил он.
– Да, – кивнул Борис.
– Значит, так, – объявил старший лейтенант. – Есть положение. Пропавших родственников мы передаем в розыск через пять суток после исчезновения. Так что заявление пока полежит.
– Почему? – спросил Борис. – Ведь всюду призывают обращаться в милицию как можно быстрее, тогда легче раскрыть преступление…
– Значит, объясняю. Первое. Когда человек исчезает, это еще не означает, что совершено преступление. Наоборот, в ряде случаев исчезают как раз сами преступники, чтобы уйти от ответственности. А если человек покончил с собой? Где тут преступление?.. Второе. Исчезновение человека – штука деликатная. Муж задержался у любовницы. Жена подала в розыск. Мы нашли мужа. Естественно, узнала жена. Теперь она подает не в розыск, а на развод. Разрушена семья – отчасти и по вине милиции. Так?
– Так… – прошептал потрясенный Борис Кондратьев. – Но ведь деду семьдесят пять лет. Он в жизни и мухи не обидел.