AMOR
Шрифт:
— Это он говорит подсознательно, он не соотносит эти слова с сознаньем… — пояснил доктор.
— Вы так думаете? — отвечал Глеб. — Доктор, каквы больны!
То, что считали бредом — росло. Оно делалось все величавее. Все больше в его словах рождалось чувств — о небесном.
О том, что над жизнью. О том, куда он уходит. "Нас много так наверху, — говорил он, и он называл имя умершего друга, — и он там, и я там… О, как там светло…"
Боль головы росла. Он кричал. Он бился головой о стену, страх смерти бил его существо — он кричал, что смерть страшна. Его крик был так страшен, непереносим для живых, что все они выскочили на улицу. Но Ирина вернулась к нему.
Ника бежит за доктором (не успев завязать ботинок, шнурки треплются вокруг ног —
Когда пришел в себя, потребовал священника. Повторилось то, что с врачом, — старый священник, соборный, отказался идти. Второй, отец Федор, моложе, исповедал и причастил — и таким покоем стало наполняться сердце Глеба, что и Иринино лицо просветлело. Она не спала уже которую ночь, в ней вскрылось много больше сил, чем в Нике и Андрее, которые, не ухаживая за больным, еле могли спать, были как в лихорадке. Андрею еле удавалось успокоить Нику — и то ненадолго. Он не оставлял её ни на миг.
Без слов понимали они, что доктор ошибся — может быть, проглядел сыпняк. Ника мучилась по многим причинам. Основная была та, что она, теряя Глеба, безумно страшилась потерять Андрея. Она запретила ему входить в Глебову комнату. Обещала, ответно, не входить сама. Уход за ним был только Иринин.
Ника баюкала Глебову дочку. Обдумывала один нужный поступок — как его скрыть от Андрея. Это надо будет сделать завтра, с утра — на коленях пойти в церковь… УмолитьБога, чтоб Глеб остался жив!
После прихода отца Федора, исповеди и причастия Глеб стал мягок и тих. Более не порываясь встать и бежать, не спорил, ни над чем не насмехался. Речи его делались все спокойнее, светлее, все чище, все тверже слова о смерти. Страх смерти исчез. Все складывал пальцы правой руки в крёстное знамение. И он все больше отрывался от всех и всего. Он уже утешал Ирину. Он объяснял ей, что не сможет остаться после всего, что он знает о смерти, после того, что он видел там, наверху, высоко–высоко в облаках вместе с умершим другом, другом детства и юности. И все-таки он все возвращался к книге, которую он бы мог написать, — всем стало бы совсем ясно, как жить… Но эту книгу нельзя написать, она — тайна, потому её не сумеют — прочесть…
Шли дни болезни, кризис ещё не наступил.
— Ника, — в отчаянии говорила, забегая в их комнаты Ирина, измученная, особенно первыми днями, когда Глеб терзал её инквизиторскими вопросами, более тяжкими, чем в "Жене мудреца" Шницлера, — я потом напишу, я должнанаписать книгу о том хотя бы, что он мне говорил о жизни и о смерти, это — потрясающий документ! Это книга откровений, это живаяфилософия, глубокая, страшная… Совсем не то, что напечатано в книгах…
Она смело шла от мужа к ребенку, кормила, поручала девочку Нике, у нее не было и тени сомнения о какой-то заразе, вера её, рядом с верой Ники, была сильная, простая, без сомнений. Она ложилась на край постели больного, пила из его посуды. Она видела, что Ника боится заразить и Сережу, и Андрея, высылала мальчика — во двор, но ни разу не отозвала Ника сына, когда он часами играл с сестрой, неразрывной с Ириной.
Ника тесно, грудь к груди с Андреем, говорила:
— Андрей, она лучшеменя! Яне вхожу к Глебу из-за страха заразить вас и Сережу. Как тот врач и тот священник. Все боятся сыпного тифа, само словострашное. А она ничегоне боится… Но это ещё не все! Я сделала страшнуювешь: когда я узнала, что у него худые подошвы — тех самых башмаков,в которых он со мной встретился на катке, на которых он мчался со мной — в "только утро любви хорошо" — он с них снял коньки, это были его единственныеботинки, — вы решили отдать ему ваши охотничьи болотные сапоги, дорогие. А я, зная, что вот–вот
Лицо Андрея было темно, в судороге ответного за Глеба мученья. Но ещё больше было мученье за нее.
— Ника, — сказал он, — он умирает от сыпного тифа,это — картина тифа.Он же почти не кашляет и не жалуется на грудь.
Он крепко обнял её, защищая от нее самой.
— Вы не виноваты. Но если он встанет, он встанет прямо в этих сапогах. Пусть он даже сейчасих увидит! Может быть, он хоть немного им порадуется!
И Андрей, выдернув из глубины шкафа высокие, "богатые" сапоги, понес их Глебу. "
— Нет! — властно крикнула Ника. — Вы туда не пойдете… я не пущувас! Чтобы ещё вы у меня на глазах умерли — нет! Толькоиздалека!
Она вошла в бывшую мастерскую, где все ещё стоял мольберт и где лежал Глеб, позвала его. Тот откликнулся. Андрей ласково спросил, как он себя чувствует, и, стоя на пороге, сказал, что нашел свои сапоги — это его, Глеба, теперь, он их сразу наденет, как встанет.
Кажется, Глеб понял, сказал что-то, — должно быть, поблагодарил. Ника в соседней комнате плакала, упав на колени перед пустой постелью Андрея, лицом в одеяло, чтоб не услышали. Если б Андрей знал, когда, шесть лет назад, в Женеве, Глеб и Ника целый вечер ходили искать ушедшего с угла, где стоял, горбатого нищего, чтобы дать ему больше, чем дали (серебряную монету, когда могли — золотой)… и не нашли его, пропал — если бы знал Андрей, что когда-нибудь Ника с другимбудет стараться загладить свою вину перед ним,как ониперед тем нищим. Что он, он, Глеб, её Глеб, будет болеть тяжелым воспалением легких — потому, что она, бережа для другого, —спрятала сапоги, которые были нужны ему, могли спасти его, спрятала их от него… Оставит его в проношенных, тех самых, коньковых, с которых рукой нищеты он сам отвинтит коньки, — чтоб надеть… Значит, любовь к одномус отказом от всех, не нужна, грешна, страшна, отвратительна… Значит, христианеправы, неязычники! Значит, и её любовь к Андрею, её служенье ему — грех, не надопринадлежать одному и ему одному служить, надо служить всем,как служит сестра милосердия.
Ночью Ирина позвала Нику пощупать пульс Глеба. Пульс падал. Глеб лежал такой, как на его восьмилетней фотографии (её не видала Ирина, она осталась у Ники в Москве). Чистое, детское, очень маленькое лицо, несмотря на остроту черт напоминавшее отрока Сергия Радонежского, глядящего на виденье на картине Нестерова. Завесившись простыней, Ника положила земной поклон у его изголовья. Веки дрогнули, синие глаза на миг приоткрылись, огромные.
— Что такое? — сказал он.
— Ничего, ничего, Глебушка, это Ника пришла…
— Ника? Какая Ника? — спросил он.
На его голове мешок со льдом, окутанный белой тряпкой, Делал его лицо ещё меньше. Ника вышла на цыпочках, в слезах. Андрей спал. Она легла, тихо, рядом, и, еле обняв его, Мысленно стала просить у него прощенья за то, что она сделает. Должна сделать… Сердце билось тоской. Она знала, что он скорее убил бы её, чем — допустить ещё раз в её жизни эту муку уже раз ею испытанную, когда умирал Алёша. Но ведь выхода не было: пришел еёчас действовать. Может быть,Бог услышит её! Идти на коленях. Тогда (перед Алёшиной смертью) она же не знала, к комуона идёт, зачем на коленях! Теперь она знает: в церковь. Тогда она шла в пустоту (вокруг дачи).