Американка

Фагерхольм Моника

— Можно разделить свою жизнь на до и после Достоевского, — заявил Мике Фриберг Дорис Флинкенберг. — Тебе тоже надо прочесть «Преступление и наказание».

— А это о чем? — спросила она.

— О вине и смирении. О возможности примирения. Всегда есть путь и возможность примирения. Вот что хотел сказать нам Достоевский. Человеку просто надо его выбрать.

— Что? — спросила Дорис Флинкенберг и на миг превратилась в знак вопроса.

— Я имею в виду, — неуверенно отвечал Мике Фриберг. — Ну, предположим, я кого-то убил, а ты — Соня,

ты спасешь меня, и одновременно как бы и весь мир… Из тебя бы вышла замечательная Соня, Дорис.

— Кто это Соня? — спросила Дорис. — Какая такая Соня? — И Мике принялся объяснять Дорис Флинкенберг, что Соня в романе Достоевского была, хм, разудалая девчонка, проститутка, «или шлюха, проще говоря», женщина «с панели», растолковывал Мике, та единственная, кто верила, что в темной душе Раскольникова есть свет, и эта вера Сони, эта любовь Сони, которая была любовью на деле, а не на словах, она-то спасла Раскольникова…

И тут Дорис покатилась со смеху. Она смеялась и смеялась, так что слезы брызнули из глаз.

Хм…

Смеялась потому, что все было верно, но и неверно в то же время.

— Эй, я тебя не узнаю… — прошептал Мике Фриберг с тревогой. Он обхватил ее руками, и они снова принялись обниматься и целоваться.

— Никто не умеет любить так, как мы, — прошептал Мике Фриберг Дорис Флинкенберг после ее слез.

И. О нет. Мике, никакой он не придурок. Он такой заботливый и добрый. Придурок. Было бы намного проще, если бы он им был.

Он дарил радость. На самом деле.

— ТАК ДАВАЙ ЭТУ КНИГУ, — сказала Дорис Флинкенберг посреди объятий.

И они уселись вместе читать Достоевского.

Идиот Мике Фриберг начал с «Идиота».

— Эта книга о доброте, — объяснил Мике Фриберг. — Что всегда есть возможность быть добрым.

— Дорис, — сказал Мике Фриберг, — ты такая… добрая.

Но что, собственно, случилось?

Тот узел, что мы завязали, не развязать никому.

— Привет. Я — Дорис, а это — Мике, мы оба играем в ансамбле, Фольклорном ансамбле Мике Фриберга. А сейчас я спою несколько известных старинных народных песен в новой аранжировке, это наша собственная аранжировка, аранжировка Мике.

Мике Фриберг. Первая близость. Разговор после.

Дорис вдруг сказала Мике, после:

— У меня в голове вертятся всякие фразы. Отсюда и оттуда.

— Какие?

— Всякие обрывки. Из песен, то, что люди говорили. То да се. Не удержать. Словно мелодия. Она все время прерывается. Песня, которую никак не допеть до конца.

И она попробовала напеть песенку Эдди, песенку американки. И чуть все не выложила ему — все-все. Один-единственный раз она подумала и почти решилась довериться Мике Фрибергу. Если бы она это сделала!

— Эти твои песенки, — с любовью проговорил Мике и обнял Дорис Флинкенберг. Они лежали

на кровати в спальне его родителей после первой близости — был конец недели, и родители Мике Фриберга уехали на дачу. Первый раз.

— Я не могу объяснить лучше, — пробормотала Дорис Флинкенберг.

— Ну и не надо, — прошептал Мике Фриберг. — Ты мне нравишься такая, какая есть. Идиот. Ты не представляешь, какая ты удивительно милая и сексуальная девушка. Но в этом часть твоего очарования. В том, что ты этого сама не сознаешь. Дитя природы. — И потом прошептал: — Моя женщина. — И: — Я так рад, что первым тебя открыл.

— Женщина. — Дорис Флинкенберг, только что окрещенная «дитя природы», пробовала на вкус эти слова в спальне родителей Мике.

— И это был, — заявила она громко, словно новость, хотя на самом деле они спланировали все заранее, Мике и она, потому что решили, что первый раз должен быть незабываемым, — наш первый раз.

И добавила:

— Теперь я больше не НЕВИННАЯ.

— Тебе понравилось?

— Да, — снова подтвердила Дорис, которой уже немного надоело со всем соглашаться. — Да, да, да.

Мике Фрибергу было важно, что он оказался хорошим любовником для женщины, которую любил и которая любила его. Но почему бы им не поговорить теперь о чем-нибудь д-р-у-г-о-м?

— Хочешь, расскажу одну смешную штуку? — прошептала Дорис Мике. — Бенку как-то заказал книги через фирму, которая посылает по почте те странные книжки, которыми он интересуется. Он нашел книгу, которую очень хотел получить. Она называлась «Архитектура и нарушение». Но когда книга пришла, он страшно огорчился, хоть и попытался не подать виду, потому что оказалось, что речь там шла не о нарушении в криминальном значении, а в смысле интервала, перебивки. Интервал в орнаменте. Понимаешь?

— Не совсем. — Мике мотнул головой в темноте и нетерпеливо потрогал коралловые бусы, которые получил в подарок от Дорис несколько дней назад, когда они отмечали то, что уже полтора месяца были вместе.

— Бенку, он же чокнутый…

Но Дорис не удалось закончить, потому что ее открытый рот закрыл рот Мике, зубы Мике, язык Мике… одно повлекло за собой другое, и они — быстренько-быстренько — сделали это во второй раз.

Лишь позже, дома, в своей собственной постели, к Дорис Флинкенберг вернулась способность думать ясно.

Что произошло? Она сходит с ума?

— Ты полна неожиданностей, — сказал Мике Фриберг. — С тобой никогда не соскучишься.

Мике. Голос Мике. Стоит подумать о нем, и уже легче. Думать только о Мике и больше ни о чем. Сделать его таким большим у себя в голове, в своем сердце, в своем теле, чтобы все остальное оттеснить на задний план.

— Давай договоримся об одном, — сказал Мике. — Что не вмешивать Бенку, Сандру и прочих во все это. Наши отношения — это совершенно отдельная вещь.