Американка
Шрифт:
Сидели на диванах и креслах в чужих гостиных и на верандах. Диванная группа, ну и выраженьице! Сольвейг, например, здорово могла его ввернуть. «Иди, сядь здесь на диванную группу, Ярпе». И Ярпе приходил, откупоривал свое вечное пиво, и пена капала на чехлы, которыми были накрыты диваны и кресла. В чужих гостиных с каминами они зажигали длинные спички для костра и прикрепляли их к кафельным стенам над огнем. Оставались, конечно, следы, но их можно было отмыть, слишком опасно это не было.
Они были Крысами. Ярпе, Торпе, Сольвейг и еще несколько. И Рита, Рита-Крыса в первую очередь. Она была заводилой.
Полистать оставленные газеты, вырвать парочку страниц, сделать самолетик, вставить НЕВЕРНЫЕ БУКВЫ здесь и там в кроссворды, оставленные незаконченными на столе. Напоминания о минувших летних забавах, о которых теперь надо было забыть. Но слишком опасно это не было. Просто шалость.
Посмотреть в чужое окошко.
Полюбоваться чужим видом из окна. Таким изысканным.
Осень выдалась на редкость дождливая и ветреная. С затяжными дождями и бурями; обычно Крысы орудовали на Втором мысе, когда было темно. Хоть глаз выколи. Ничегошеньки не видно. Даже кончиков пальцев.
Они могли объявиться где угодно. И — пфф! Дышали на стекло и рисовали фигурки. Никаких непристойностей, это слишком по-детски. Глупые слова. Бессмысленные.
— Мы тута были, — сказал Ярпе-Крыса и нарисовал солнце-лицо на запотевшем стекле.
— Ах, черт! — подхватывала Сольвейг-Крыса, тоже подышала на стекло и нарисовала еще одну солнечную рожицу рядом. — Теперича нас тута двое. — Последнее на местном говоре, на котором любила говорить Сольвейг, означало: «Теперь нас двое. Это мы вдвоем».
«Ах, черт!» Как-то раз, напившись, Рита-Крыса разбила рукой оконное стекло. Но это случилось позже, и она была пьяна в стельку. Это произошло в Стеклянном доме. Стеклянный дом был у Крыс на особом счету, туда допускались не все. Сольвейг и Рита, да. Так что это вовсе не Крысы захватили Стеклянный дом и учинили разгром в Зимнем саду.
А только несколько человек.
Когда Сольвейг входила в раж, ее было не остановить. Она передразнивала дачников со Второго мыса, их речи.
Конечно, легко было над ними смеяться: над тем, как дачники старались выказывать, как они сами это называли — «свободное и равное» отношение к «местному населению». Забавно было над этим потешаться, ведь их не было рядом, и они не могли вмешаться. Тех, кто «понимали скупые преимущества жизни в шхерах» и так далее, хотя на самом деле, помимо Второго мыса, никаких шхер и не было, так — несколько одиночек-рыбаков жили в Поселке, но в основном вдалеке от моря, и им приходилось пришвартовывать свои лодки у арендованного причала по соседству с новым пляжем, потому что часть побережья была в частном владении.
Об этих преимуществахтвердили во всеуслышание, словно точно знали, о чем, собственно, речь. Рита услышит это своими ушами через несколько лет, когда приедет в город у моря и поселится у семейства Бакмансонов. Но не от самих Бакмансонов, они такого не говорили (И это укрепляло солидарность Риты с Бакмансонами, те были с одной с ней планеты).
Когда
Но сразу же, с другой стороны. Домой. Что такое дом? Уж точно не дом кузин и не сторожка Сольвейг (перебравшись к Бакмансонам в город у моря, она перестала думать «сторожка Риты и Сольвейг», а только «сторожка Сольвейг»).
А Сольвейг продолжала водить компанию с Крысами. Это было так гадко.
Для нее-то осенью Крысы были уже пройденным этапом. Никчемным и лишенным смысла, времяпрепровождением.
Рита с Торпе в лодочном сарае.Она лежит там, и бюстгальтер болтается у нее на шее, Торпе Торпесон только что вошел в нее, настойчиво и в то же время возбуждающе. Но она никак не может расслабиться, даже сейчас. Она лежит на спине, раскинув ноги, на том же самом топчане, на котором когда-то лежала американка, смотрит на гитару на стене, она так там и осталась висеть, потрескалась от мороза, струны оторвались и закрутились, словно локоны; и пока Торпе продолжает, она, возможно, думает: «Есть во всем этом что-то некрофильское». Это звучит ужасно, у нее все холодеет внутри от этой мысли. И тогда в ней просыпается нежность к Торпе Торпесону, он здесь рядом, он согревает ее.
Был один из редких звездных осенних вечеров, лежа рядом с Торпе, Рита видела лишь небо и звезды — это было так красиво, так удивительно.
Но вдруг стало необычно темно. Темный силуэт закрыл окно. Тень человека. Это был НЕ Бенгт, потому что Бенгт для разнообразия был совсем в другом месте.
— Кто это еще такой?
Торпе вскочил, распахнул дверь и крикнул в темноту. Но Тень исчезла.
— Проклятие, — начал Торпе.
— Ах, не бери в голову. Иди же сюда.
Тень. Рита знала: это была Дорис Флинкенберг.
Дорис следила за Ритой. Никто этого не замечал, даже Сольвейг.
— Ты видишь всякую ерунду. У тебя крыша поехала. Станет Дорис… — но Сольвейг запнулась.
— Она следит за мной, что бы ты там ни говорила, — сказала Рита, словно устало вздохнула, будто ей дела не было до мнения Сольвейг. Сольвейг смутилась. Но Рите еще не хотелось с ней ссориться.
— Нас двое, — фраза, которая так много значила для Сольвейг. Но теперь Сольвейг чувствовала, что Рита уже не принадлежит Поселку, она вряд ли в нем останется, не важно — возьмут ее Бакмансоны к себе жить или нет. Рита все равно уедет.
А Сольвейг останется. Похоже, в этом был свой резон. В том, что Сольвейг не поедет с сестрой.
Сольвейг работала в «Четырех метлах и совке».
Через месяц после смерти Дорис Сольвейг пришлось взвалить на себя всю уборку. Мама кузин долго не могла работать вообще, Риты и след простыл, а «совок», верный своим привычкам, то объявлялся, то исчезал, чаще исчезал. И Сольвейг пришлось взрослеть: через пару лет «Четыре метлы и совок» откроют собственную контору в центре Поселка и в ней будет четверо служащих. Сольвейг будет сидеть в своей собственной конторе и всем руководить.