Алые снега
Шрифт:
— Вот! А Кумуш-Тау была красная, отчаянно красная, как солнце через красное стекло.
— Какие-нибудь воздушные колебания, — вмешался Искандер. — Преломление света.
— Ну, словом, как в учебнике. Телячий у вас кругозор, братцы, — констатировал Димка. — Но простить можно, вы же не видали, насколько это… ну, не знаю, космическое, что ли. Я полагаю, — голос его зазвучал торжеством, — это были световые сигналы разумных обитателей Марса.
— Что ж так близко? — лениво поинтересовался Олег. — Может, с других галактик сигнализировали?
— Не
Потом началось самое худшее. Для Димки вопрос решался с ослепительной ясностью — он уже весь был в завтрашнем походе, разумеется к подножью Кумуш-Тау. Он доказывал, что явление должно еще раз повториться «час в час, секунда в секунду».
Артему было о чем подумать.
Да, что-то случилось. Масштаб события не преувеличен. Что обязан делать начальник зимовки, где всего четверо? Выйти в эфир, связаться с соседями, сообщить на Большую землю. А рация молчит.
Ну, ладно. А если так: идти двоим? Но если двое, берем худшее, ну… задержатся? Зимовка будет сорвана, оставшимся не справиться с работой. А если явление обычное: что-то атмосферное, оптическое? Мало ли гор в этих местах прозывают Кон-Тау, Кровавая гора, за то, что вершины их долго алеют и после захода солнца… Конечно, время было чересчур позднее. И все же это вероятнее, чем Димкины сигналы с Марса.
Артем невольно усмехнулся, вспомнив, как вскипал Димур, доказывая свое. То барс, то снега горят. И Димка почему-то уверен, что тут есть взаимосвязь. А может… ничего и не было. Привиделось. Что тут удивительного? Сорок дней бушевала метель. Жили, будто в кипящем молоке: белая муть, глазу не за что зацепиться. И вдруг бахнуло солнце! В небо не глянешь, под ноги тоже: снега блестят, как битое зеркало. Нервы на взводе, Димур как-никак впервые зимует. Вот и померещилось, что мир запылал. Димка сам утром будет смеяться.
Начальник зимовки поднялся первым. В белой мгле рассвет медленно проявлял горы, кое-где очертания их были смазаны туманом. Морозный воздух до того свеж — наберешь в легкие и выдохнуть жалко. Дойдя до места, где на жирафьих ногах разбежались метеобудки, Артем навел бинокль на Кумуш-Тау. Косая наковальня подлетела к глазам, сверкнула безупречной белизной.
Артем с досадой осознал, что в глубине души он ждал иного… До чего же улыбается человеческому воображению чудесное! Ерунда! Ты сумей понять, что каждый твой день — чудо, с этим изматывающим копаньем в снегу, с однообразным наблюдением, с вечной неподвижностью вокруг, под спудом которой таинственная жизнь ледника…
Завтрак прошел в молчании. Как шпаги, скрещивались взгляды: весело-любопытный под играющей бровью — Искандера, добродушно-насмешливый — Олега, нетерпеливо-сверлящий — Димки. Артем парировал их спокойной уверенностью; потом проговорил тоном начальника зимовки, не допускающим возражений:
— А теперь — распорядок дня. Олегу — налаживать рацию, если успеет, посмотреть ветряк. Дмитрию — отдых после ночных наблюдений. Можно и на кухне помочь. Мы с Искандером — по вчерашним маршрутам. Все.
— Как все? — У Димки
Потом с неожиданной силой, обратив к Артему исковерканное злобой лицо, Димка закричал:
— Припадок перестраховки! Вот как это надо ква-ли-фи-цировать! Ты рассуждаешь как… как моллюск!
Захлебываясь словами, он метался в тесном пространстве. Все трое жалостливо следили за ним. Зимовка не прогулка по аллее городского парка. И когда твой товарищ выкрикивает вовсе несообразные вещи, самое подходящее — не слышать. Работы — ворох, к горлу подступает. Переживания приходится сворачивать до лучших времен.
Подышав на пальцы, Артем записал:
«Снег — зернистый, рыхлый. Ледяные зерна до трех миллиметров. Внешний вид: как сахарный песок. На глубине ста восьмидесяти сантиметров наблюдается усложнение кристаллов…»
Разогнув занемевшую спину, огляделся.
Снег, снег…
Сегодня снег — и завтра. Снова и снова…
Что такое снежинка? Звук пустой, ничто. Десять снежинок весят меньше миллиграмма. Дохнул — и нет ее! Но миллионами роятся снежинки в белом небе. В верховьях ледника каждый год скапливается до четырех метров снега. Хрупкий белый снег превращается в каменно-твердые напластования льда. И течет, течет неторопливая ледяная река…
Как она течет? Задумайся — и ты уже атакован вопросами.
Скорость движения главного «тела» ледника и его притоков. Взаимодействие этой гигантской массы овеществленного холода с атмосферой. Направление и скорость ветров, зарождение облаков и туманов. Это входит в понятие «климат ледника». И главное — его потенциал, его способность питать реки.
Сюда, на отметку 3 700, они пришли, чтобы ответить на эти вопросы. А ледник нелюдим. Выведать его тайны непросто. Отдай ему бессонное кипение ума, и силу мускулов, и жар души. Только так!
Почему же снова и снова отвлекается он, руководитель, от самого главного — выполнения основной научной задачи?
Всплыл воспоминанием округлый, уютный говорок профессора Дарницкого: «Го-убчик, только не фантази-овать! Один факт оттуда, — энергичный жест, обозначающий «с высоты», — дороже, чем десять домыслов здесь, — и палец протыкает письменный стол. — Научный подвиг, го-убчик, — это точность, и ничто иное». И другой голос — в свежей памяти: «Снег — та же замерзшая вода…»
Вот именно — вода, Димур, дорогой мой!
Моря пресной воды. Той воды, что поит хлопковое поле, и журчит в арычке у твоего дома на самой тенистой улице Ташкента, и брызжет медовым соком персиков.
А если снега в горах выпадет меньше, чем всегда?
…Едва-едва, через силу, тащатся меж отмелей реки. Хлопчатник роняет наземь нерасцветшие бутоны. И в это же время вершины заламывают белые малахаи. Высокогорные ущелья — как погреба, набитые снегом. Неторопливо, капля за каплай, истаивает лед в нижней зоне ледника.
Разве нельзя перевернуть все это, ускорить таяние льда и снега в маловодные годы, напоить жаждущую землю?..