Алые перья стрел
Шрифт:
Когда они вернулись, девочки на дворе не было. Лешка услышал песню в хате:
…Эх, дороги, пыль да туман! Холода-тревоги да степной бурьян.Варька оторопело уставился на дверь.
— Шпевает… — задумчиво прокомментировал он это явление. — А вчера ревела. И шегодня утром…
Паша пела и месила тесто
Перед заходом солнца они втроем пошли на луг встречать Трижды. Варька возражал против обшей прогулки:
— Мы щами с Лешкой пригоним корову. Ты шиди дома, нечего ражгуливать. А у наш — ражговор.
Паша спокойно посоветовала именно Варьке посидеть дома, а то кошка сало съест. Это предложение, а также клеветнические домыслы насчет любимой кошки были с негодованием отвергнуты, и сейчас мальчишка шариком катился впереди по мягкой луговой тропинке.
— Ты только в траву не ступай, Леша, — ласково сказала Паша и даже попыталась поддержать его за локоть, чтобы он не сошел с тропинки в высокое некошеное разнотравье.
— А чего?
— Видишь, кака роса выпала на ночь. Промочишь ноги.
И через минуту снова:
— Ты, Леша, застегни френчик. Туман поднимается. — Это становилось невыносимым. В конце концов Лешка не выдержал:
— Слушай, ты что так… как с маленьким со мной?
— Ну не с маленьким, а… У тебя в самом деле ничего нигде не болит?
Да что они — сговорились? Ему казалось, что после вчерашнего он, наоборот, будет выглядеть в глазах всех сильным и взрослым, а его на каждом шагу унижают. Чтобы доказать, что он заслуживает другого обращения, Лешка отрубил:
— Единственное, что у меня болит, — это голова от твоей дурацкой и никому не нужной заботы. Отстань!
И он добился своего. Паша в самом деле сразу отстала на два шага и накрепко замолкла. А потом путавшийся в ногах Варька заорал на весь луг:
— Лешка! Она шнова ревет. Ты что, дура, он уже шовшем ждоровый!
Судя по звуку, мальчонка получил от сестры подзатыльник. Наверное, такое случилось в первый раз, потому что изумленный Варька сел на траву и разинул рот.
Лешка даже не улыбнулся. Ему было тошно. Он чувствовал себя сейчас последним мерзавцем на свете…
Мирились они долго и трудно. Обратный путь прошел в глухом молчании, которое нарушало только жизнерадостное взмы-кивание коровы, спешившей на дойку. Но в хлеву, когда раздалось цвиньканье струек молока о ведро и снова заблестели на шее девочки светлые влажные бисеринки, Лешка не выдержал:
— Знаешь… я тебя вспоминал. Там!
…Вверх — вниз, вверх — вниз летают смуглые тонкие пальцы. Цзвинь-цзвик, цзвинь-цзвик — с разным звуком ударяются об алюминий косые белые струйки.
Девочка легонько вздохнула, но молчит.
— Честное слово! Три или даже четыре раза.
Стихло в полутемном, душноватом, но удивительно уютном хлеву.
Лешка смело встретил взгляд блестящих Пашиных глаз, потому что сказал правду.
— Где… вспоминал? — прошелестело с низенькой скамейки.
— Ну — там… Когда меня через лес вели, через реку везли. И в землянке тоже.
— Как вспоминал?
Вот этого Лешка сказать не мог, не умел. По его мнению, таких слов вообще не существовало. И он промолчал. Паша отвернулась, опять запело ведро. Но Лешка заметил, как дрогнули уголки ее губ. Он снова глянул на тонкую
В Гродно старинный городской парк. Маленький, но густой и тенистый, как вековой лес. Столетние липы и кто его знает скольколетние дубы, грабы, ясени сжали мощными объятиями узенькие аллейки и превратили их в лесные тропинки. Одна из них вдруг расширяется и упирается в танцевальную площадку с маленькой эстрадой.
По вечерам здесь взрослые парни и девушки вертятся в вальсе, толкают друг друга в танго и наступают на ноги в фокстроте.
А в сегодняшний воскресный день на эстраде будет выступать пионерский оркестр струнных инструментов. Концерт посвящается первой годовщине освобождения города от фашистов.
Лешка идет на концерт ради свидания со своим другом Миха-сем Дубовиком.
Вчера они вернулись с Митей из района, и Лешка в нерешительности затоптался уже на пороге Сониной квартиры.
— Смысл таких вращательных движений мне понятен, — отметил Дмитрий, выгребая из-под двери почту. — Но выяснение обстановки насчет благоприобретенного капитаном Голубом сына я беру на себя. Сиди дома и читай газеты! Гм! Оказывается, тут и телеграмма. От мамы!
Дмитрий быстро пробежал глазами телеграфный бланк и ткнул его прямо в нос Лешке.
— Читай. Вразумляйся. И жди меня.
Лешка остался ждать и читать телеграмму.
«Гродно обком комсомола Вершинину. Немедленно сообщи что Лешей. Получила дикое письмо. Если несчастье немедленно выеду. Мама».
Митя вернулся через полчаса. Мрачный Лешка все еще крутил в пальцах телеграмму.
— Ми-ить! — заявил он. — Надо же ответить маме, что…
— Н-ну? Какое гибкое мышление! Особенно полно оно было проявлено тобой в момент сочинения рапорта из милиции. Ладно, не хнычь. Телеграмму маме отправил. Интересуешься содержанием? Вникай: «Оба идеально здоровы и благополучны через два дня выезжаем в отпуск. Твои недостойные сыновья Алексей Дмитрий». Вопросы ко мне?
— Нет вопросов, — заулыбался Лешка.
— Грешно врать старшему брату. По сведениям, полученным от счастливого отца Антона Голуба, его приемный сын, а твой сомнительно достойный друг Михаил Дубовик процветает. В данный момент он на какой-то репетиции в Доме пионеров, а завтра выступает с пионерами в парке. Оказывается, он в оркестре — первая скрипка. Если, конечно, можно скрипкой назвать цимбалы… Он что, действительно музыкант?
— В первый раз слышу, — задумчиво сказал Лешка.
В раковине эстрады сидели и стояли по меньшей мере полсотни мальчишек и девчонок. Среди одинаковых белых рубашек и красных галстуков за частоколом бренчащих и пиликающих инструментов всех мастей Лешка долго не мог разглядеть Михася. Потом вспомнил, что Митя говорил о каких-то цимбалах. А что это за штука? Спросить у кого-нибудь? Совестно. Лешка стал плечом пробивать дорогу сквозь тесную толпу, заполнившую танцплощадку. Все шло хорошо, но в первом ряду он наступил на новую сандалету длинного парня лет шестнадцати, за что получил увесистый щелбан по макушке. Оркестр завершал в этот момент бравурный финал «Марша энтузиастов» и смолк в то самое мгновение, когда Лешка в полный голос задал парню стереотипный вопрос: «Ты чего дерешься?!»