Алые перья стрел
Шрифт:
Михась ясно представлял, что из всего этого выйдет. Милиция возьмет его за шиворот. К чертям собачьим полетит дружба с Леш-кой-сибиряком. Презрительно отвернется от него эта большая тетка. Худо будет Стаське, потому что кто захочет сочувствовать человеку, у которого приятель вор?
Михась впервые употребил это слово применительно к себе.
— Куда? — прикрикнула на него Соня. — Я еще не кончила звонить. Сейчас займусь твоей фабрикой. Подросткам до шестнадцати не положено работать в ночную смену. Так что лучше ты сегодня отправишься
Михась молниеносно сориентировался.
— Дак… я как раз туда и хотел рвануть. Застать Стаську… чтобы, значит, не уезжали.
— Это дельная мысль, — одобрила Соня. — Рвани.
Михась вылетел из обкома и перевел дыхание только в крытом подъезде дома напротив. В ту же минуту к обкому подкатил «Виллис», и из него ловко выпрыгнул офицер милиции. Он был маленького роста, но такой мускулистый, что походил на тугой канатный узел.
Капитан уже входил в вестибюль, но вдруг круто обернулся. Михась не успел спрятать голову за угол, и глаза их встретились. Случайно? Вряд ли. Потому что капитан поднял руку и недвусмысленно погрозил Михасю пальцем. Потом скрылся за дверью. Растерявшийся Михась еще пару минут столбом торчал в подъезде. Ничего не придумав, он все-таки отправился к Шпилевским.
В их доме он прежде всего заглянул в угловую комнату к Стаею. Тот лежал на тощей железной койке и глядел в потолок. Михась нагнулся к уху больного и шепнул:
— Скажи матери, чтобы не вздумала уезжать. К вам сегодня начальство придет. Лешка кое-что провернул.
Стась махнул ресницами, и Михась отправился в кабинет хозяина дома. С паном Августом он говорил коротко и по-деловому.
— Мигурских не отпускайте, а сами сматывайтесь подальше.
— Нелогично! — возразил Шпилевский. — Если квартиранты будут у нас жить, то чего же мне опасаться властей и зачем сматываться?
— Есть зачем! Сами знаете.
— Папиросы твои, что ли? Кто о них кроме тебя знает? Не думаю, чтобы ты пошел доносить сам на себя, — ухмыльнулся пан Август.
Но Михась решил избавиться от него любым путем. Если исчезнет Шпилевский, ему, Михасю, жить легче. Меньше свидетелей, которые знают о папиросах.
— А может, и пойду доносить, — вызывающе сказал он. — Меня не расстреляют. Зато потом буду по-людски жить. А вот насчет вас — не знаю. Потому что тут не только папиросы, а и документик замешан.
— Какой документик? — Лицо пана Августа пошло пятнами.
— Будто не знаете. Немецкий, из гетто, — брякнул Михась. — Вы чего-о-о?!
Шпилевский попытался схватить мальчишку за горло, но Михась боднул его головой в живот и вскочил на подоконник. В руке у него оказались увесистые настольные часы в мраморном футляре.
— Не подходи, панская рожа, а то тресну по плеши.
Пан Август глянул в бешеные глаза мальчишки и понял, что он действительно треснет.
— Откуда узнал? — прохрипел часовщик.
— Не твое собачье дело.
И Михась выпрыгнул в окно.
Он уже не видел, как пан Шпилевский ворвался на кухню и рявкнул жене:
— Рюкзак! Сапоги! Одеяло! Консервы!
Еще через десять минут он давал указания пани Шпилевской:
— С этим хамьем… с Мигурскими… как с родными. Терпи. Они тебе вся защита. Про меня говори, что уехал по районам искать детали к часам. Жди вестей.
На следующий вечер у Лешки был с братом разговор. Дмитрий всерьез заинтересовался его делами с Соней Курцевич. Она похвалилась Вершинину, что с помощью его младшего братца разыскала погибавшего от эпилепсии парнишку и определила его в больницу. А семье больного по всем правилам выдали ордер на комнату в доме Шпилевских. Кроме того, она всерьез занялась судьбой Лешкиного друга Михася Дубовика и уже установила контакты со спец детдомом для партизанских сирот.
Но… ее смущает одно обстоятельство. По ее мнению, младший Вершинин остался чем-то недоволен, а чем — упорно молчит. В ответ на ее расспросы он деликатно ответил в том смысле, что тут не женского ума дело. Вот об этом обиженная Соня и доложила Дмитрию.
— Ну, так что там у тебя завелось не для скудного женского ума? Излагай.
Лешка изложил. Он вдохновенно рассказал историю документа с фашистской печатью, из-за которого и загорелся сыр-бор с выселением Мигурских.
Дмитрий присвистнул.
— Вы когда в доме Шпилевских были, бумажку эту, конечно, не видели?
— Да ее никто из нас, кроме Казика, не видел. А он говорит, что за полчаса до нашего приезда отец сжег много бумаг в камине, а потом уехал в командировку.
Дмитрий посвистел второй раз.
— В долгую же, видимо, командировку подался пан Август. Ну, а почему ты ничего не сказал о бумаге капитану Голубу? Он-то не девица.
— Так он же милиция, а не госбезопасность.
И в третий раз присвистнул старший брат, но уже с иным выражением.
— Демонстрируешь излишнюю образованность. Запомни: все мы здесь пока на одном посту — санитарном. Приходится очищать область от всякой мерзости. И тут уже не всегда есть время разбираться, кто на какой должности. Все мы — люди партийные, и дело у нас общее. И всем нужно помнить… о чем?
— О бдительности, — понятливо сказал Лешка.
— Именно. Умница. Хотя и запоздалая. Ну ладно. Насчет фигуры Шпилевского я сегодня же проинформирую кого надо. А пока у меня к тебе просьба. И основательная.
Дмитрий сообщил, что завтра вечером уезжает в командировку. На неделю. И просит Лешку в эти дни посидеть по возможности дома и, главное, не ввязываться ни в какие истории. А то, кажется, мама была права, когда писала о его таланте на этот счет. Пусть он лучше почаще пишет матери. С месяц, как уехал из дому, а отправил всего два письма.