Аляска

Платонова Ольга Николаевна

Одним словом, Дэвид взял такси на весь день. Пока мы гуляли по родовой усадьбе Толстого, машина ждала нас у ворот.

Дэвид Барбер был, конечно, состоятельным человеком. И, как всякий бизнесмен, цену деньгам знал. Только вот когда дело касалось Моники, напрочь забывал о своей рачительности!

Он предупреждал каждое мое желание. Я купалась в лучах его внимания. Мне было с ним легко. А еще - я прониклась к Дэвиду доверием. Он не позволял себе проявлять мужскую страсть, хотя и не мог ее скрыть: она полыхала во взгляде. Однажды он отдал ей дань: крепко обнял меня, его рука скользнула вдоль моей спины

ниже талии. Но я резко высвободилась и твердо сказала: 'Не позволяй себе этого!' Он страшно смутился... С тех пор самая смелая его ласка ограничивалась нежным объятием и легким прикосновением губ к моей щеке.

Мишка Ефремов снова звал меня в валютный бар, но я отказалась. Дэвид Барбер задал такой уровень отношений, на фоне которых ухаживания подвыпивших иностранцев выглядели пошлой игрой. Я больше не желала ловить на себе их похотливые взгляды.

– Ну да, понимаю, - вздохнул Мишка.
– Если бы меня какая-нибудь иностранка по ресторанам каждый вечер водила, я бы тоже в осадок выпал.

– Ефремов, если ты на ресторанах умом двинулся, то на других не кивай!
– резко ответила я.
– Мне интересно было Монику играть, а не в ресторанах сидеть! А теперь интересно с Дэвидом общаться! Если ты не понял, какой он человек, то... В общем, заткнись лучше!

Я здорово тогда на него разозлилась.

– Ладно, Оль, - примирительно сказал он.
– Извини.
– И с критичным недовольством посмотрел на проходивших мимо стайку старшеклассниц.
– Придется теперь новую актрису искать...

Дэвид часто бывал в разъездах. Перед каждым расставанием он выглядел несчастным:

– Monica, I'll be back in a month! I have to go to Hungary, Czechoslovakia, Poland. I will miss you so much! (Моника, я вернусь только через месяц! Мне нужно съездить в Венгрию, Чехословакию, Польшу. Я буду так сильно скучать!)

Я подозревала, что раньше он из своих путешествий возвращался в Нью-Йорк. Теперь - в Москву, к Монике. Дела в своей фирме улаживал по телефону, иногда на неделю летал в Америку.

Из каждой своей поездки он присылал мне открытки с видами городов, в которых останавливался. Мы договорились, что он будет писать на адрес Оли Платоновой.

– There is no need to disturb the security service of the Embassy (Не нужно тревожить посольскую службу безопасности), - обосновала я это решение.

Кстати, под тем же предлогом я запретила ему провожать меня после свиданий до посольства. Он останавливал такси в начале улицы Герцена, а оттуда до моего дома было рукой подать. В целях 'конспирации' он не имел права и звонить Монике по телефону. Мы с Дэвидом договаривались о каждом следующем свидании при встрече. Или он писал мне из командировки, когда приедет и где будет ждать.

На открытках он всегда с трогательной аккуратностью указывал: 'For Monica (Для Моники)'. Начинал свои послания с краткого извещения: 'Дорогая, у меня все в порядке'. А потом длинно объяснял, с каким нетерпением ждет нашей встречи, как без меня тоскует. На открытке обычно был указан обратный адрес. Я заходила в здание Центрального телеграфа на улице Горького, покупала там марки для оплаты международных почтовых отправлений и отвечала Дэвиду ласковым письмом. Подписывалась словами: 'Твоя Моника'.

Однажды от него пришла такая весточка: 'Monica, my plans have changed, I'm leaving for Brazil! Don't you expect in the next few days to visit Sao Paulo? We could meet up! You'd treat me to a real Brazilian coffee and cachaca! Do you remember your promise?' ('Моника,

мои планы изменились, я лечу в Бразилию! Ты не планируешь в ближайшие дни побывать в Сан-Паулу? Мы могли бы встретиться! Ты бы угостила меня настоящим бразильским кофе и кашасой! Помнишь своё обещание?'

Моника в Бразилию лететь не собиралась...

Я ценила наши отношения. И подогревала чувства Дэвида ровным и мягким приятием. Мне нравились наши встречи-расставания и переписка. Это было очень похоже на красивую историю любви капитана Татаринова к своей жене из знаменитого фильма 'Два капитана'. 'Друг мой! Дорогая моя, родная Машенька!.. Мы увидимся, и все будет хорошо...' Какая девчонка в моем возрасте отказалась бы поиграть в такую любовь?! Но ведь я только играла, а Дэвид, похоже, испытывал ко мне искреннее сердечное влечение...

С другой стороны, его нельзя было назвать 'юношей бледным со взором горящим'. Он был зрелым мужчиной, предприимчивым и практичным. Я не питала иллюзий по поводу его физической преданности Монике. Он не мог отказывать себе в радостях интимной жизни ради высокого чувства. Слишком сильно в нем было мужское начало. Наверняка видный американец имел любовниц в самых разных странах. Скорей всего, думала я, это и давало ему возможность сдерживать свою пылкую страсть к Монике.

Но в его искренности по отношению ко мне я нисколько не сомневалась. Данте Алигьери пронес возвышенную платоническую любовь к своей Беатриче через всю жизнь. И это высокое чувство никак не исказила страсть, что он испытывал к другим женщинам.

Проходил месяц за месяцем. Наступила весна. Наши отношения внешне оставались прежними. Поездки и прогулки по Москве, походы в вечерние рестораны, нежный взгляд Дэвида Барбера, его трепетная забота о Монике... Потом он уезжал. Через несколько недель возвращался, и наши встречи возобновлялись.

Да, внешне все оставалось на своих местах. Но я видела: Дэвиду становилось все труднее переживать наши расставания - будь то разлука на месяц или всего на один день. Его пылкость и счастливое возбуждение при встречах уступили место глубоким, проникновенным переживаниям. Теперь он не осыпал мои руки поцелуями. Он приникал к ним губами и не отпускал до тех пор, пока я тихо не окликала его: 'My viking... (Мой викинг...)' Со временем я стала так его называть. Ему это нравилось.

Он ничего не объяснял. Но я понимала: его чувство ко мне получило развитие, которого он никак не ждал. Влюбленность обратилась в любовь. Он уже не мог жить так, как прежде.

Я чувствовала: в его душе кипит напряженная внутренняя работа.

Это должно было каким-то образом разрешиться.

Я со страхом ждала его объяснений. Меня полностью устраивала платоническая любовь Дэвида Барбера. Большего я не хотела. Да и к чему могло привести его признание в любви? К интимной близости? Но однажды я раз и навсегда разобралась со своей проснувшейся чувственностью. Девушка Оля тогда решила: 'Либо все, либо ничего!' А моя симпатия к Дэвиду Барберу никак не отвечала этому категорическому 'все'. В моем сердце не было любви...