Аляска, сэр!

Шестера Юрий

– Пили вот по этим меткам, но как можно ровнее.

Индеец, высунув язык от усердия, старательно и на удивление ровно отпилил указанные отрезки и теперь с сияющими от счастья глазами потрясал над головой ручной пилой под всеобщий гул одобрения.

– Ножовка, – отчетливо произнес Алексей Михайлович, указывая на инструмент в его руках.

– Но-жов-ка, – довольно четко повторил тот.

Так в обиходе индейцев появилось еще одно русское слово.

Когда с надпилами под пазы было покончено, Воронцов снова заглянул в «шпаргалку» Кускова. «Есть!» – обрадовался

он и, сбегав в вигвам, принес стамеску.

Попросив двух индейцев подержать обрезки, граф с помощью стамески и молотка выдолбил пазы и с лихорадочно бьющимся сердцем соединил перекладины с ножками. «Надо же, – искренне удивился он сам себе, – сошлись почти тютелька в тютельку!» Прибить же перекладины к ножкам и вовсе особого труда не представляло.

Дело осталось за столешницей. Понимая, что если ее сколотить из жердей, писать на ней будет невозможно, Алексей Михайлович горестно вздохнул:

– Эх, где бы доски взять…

– Что такое «доски», Алеша? – всполошился Чучанга, озаботившись расстроенным видом русского гостя.

– Это, друг мой, такие ровные деревянные полосы…

Чучанга расплылся в улыбке:

– Иди за мной, Алеша!

За селением тлинкитов, недалеко от берега, были аккуратно сложены бревна разного диаметра и – о счастье! – самые настоящие доски, причем в довольно большом количестве. В порыве радости Алексей Михайлович горячо обнял индейца:

– Большое спасибо, Чучанга, это именно то, что мне нужно!

Помощник, искренне радуясь, что смог удружить гостю, рассказал заодно, как четыре зимы назад у этого берега большими волнами разбило корабль белых людей. Вскоре все белые люди по приказу их главного вождя уплыли на индейских байдарах домой, оставив в селении тлинкитов только младшего вождя, занимающегося скупкой шкур. А вождь Томагучи приказал разобрать обломки корабля, которые называл «имуществом белых людей», на части и сложить их здесь, строго-настрого запретив растаскивать на какие бы то ни было собственные нужды.

* * *

Готовый стол стоял у входа в вигвам. Алексей Михайлович любовно погладил его ровную столешницу, потом проверил на прочность, опершись на нее локтями. Придраться не к чему: сработано добротно. А ведь это было первое в его жизни изделие, изготовленное собственноручно! Правда, по-прежнему не хватало стула, но Воронцов, своевременно вспомнив, что в детстве часто сидел с дворовыми мальчишками на обрубках толстых бревен, просто отпилил чурбан от мачты погибшего корабля.

Придвинув устойчивый деревянный обрубок к столу, он сел на него и удовлетворенно произнес:

– Ну вот, теперь можно и писать.

– Что такое «писать»? – не преминул поинтересоваться любознательный Чучанга значением очередного непонятного слова.

* * *

Алексей Михайлович вынес из вигвама тетрадь и, раскрыв ее, написал на первой странице остро заточенным еще в Новоархангельске карандашом несколько слов. С любопытством толпившиеся вокруг стола индейцы радостно завопили:

– Точно так же делает и младший вождь белых, когда принимает у нас звериные шкуры!

– А зачем

ты это делаешь, Алеша? – на правах главного приближенного задал Чучанга вопрос, волновавший всех его соплеменников.

Воронцову пришлось невольно задуматься над столь, казалось бы, простым вопросом, однако он быстро определился с ответом.

– Давай представим такую ситуацию, Чучанга. Допустим, тебе надо передать кому-то, кто находится далеко отсюда, очень важное известие. Например, о грозящей ему опасности. Как ты поступишь?

– Очень просто, – недоуменно пожал плечами помощник. – Пошлю гонца, чтобы тот и передал это известие.

– На словах?

– А как же еще? – усмехнулся индеец непонятливости русского.

– А если это очень важная тайна и ты не хочешь посвящать в нее третьего человека?

Чучанга напряженно задумался и даже, не в силах, видимо, найти ответ на столь каверзный вопрос, обернулся за поддержкой к соплеменникам. Увы, те лишь дружно пожали плечами. И вдруг Чучанга, просияв лицом, выпалил:

– Если надо предупредить кого-то о грозящей ему опасности, то к его вигваму прикрепляют пучок стрел, перевязанных змеиной шкурой!

Дождавшись, когда стихнет гул одобрения окружавших стол индейцев, граф резюмировал:

– Но это всего лишь условный знак, предупреждающий об опасности. И он совершенно не объясняет, когда, откуда и какой именно опасности ждать предупреждаемому человеку. Так ведь?

Чучанга понуро кивнул:

– Так…

– А вот я бы на твоем месте поступил иначе. Взял бы лист бумаги, – боковым зрением Воронцов отметил, что все индейцы беззвучно шевелят губами, мысленно повторяя за ним и запоминая новые для них слова, – и подробно написал бы на нем все то, о чем хотел сказать тому человеку. Тогда он, получив от гонца мое письменное послание, прочитал бы его и предпринял бы все необходимые меры для обеспечения своей безопасности.

Индейцы слушали его буквально с открытыми ртами: возможно, уже начинали осознавать преимущества умения писать на бумаге. И тогда Алексей Михайлович, решив не останавливаться на достигнутом, вынес из вигвама еще и книгу «Робинзон Крузо».

…Еще в Петропавловске, готовясь к отъезду в Русскую Америку, Алексей Михайлович попросил губернатора Кошелева одолжить ему эту книгу, считая ее тематически очень близкой к предстоящей одиссее. Губернатор, доселе полагавший, что удивить постояльца чем-либо совершенно невозможно, чрезвычайно обрадовался возможности сделать графу хоть какой-то презент.

– Может быть, благодаря этой книжице и вспомните лишний раз обо мне и моем семействе, Алексей Михайлович, – сказал он, любовно поглаживая переплет и выдавая тем самым в себе истинного книголюба. – Правда, – добавил он слегка виновато, – мои домашние уже изрядно зачитали ее, но все страницы целы и прекрасно выполненные иллюстрации хорошо сохранились…

– Огромное спасибо вам за столь дорогой для меня подарок, – от всей души поблагодарил Алексей Михайлович губернатора. – Я ведь с помощью этой книги намерен попытаться приобщить молодое поколение индейцев к духовным ценностям цивилизации.