Алпамыш
Шрифт:
Где бы ни пристал, недолго он стоит.
Он уже пятнадцать дней-ночей в пути.
Сколько снежных гор высоких миновал!
Шакаман-горы он видит перевал, —
Для привала гусь его облюбовал.
Крылья у него замлели, — он устал.
Наставленья бека гусь не забывал,—
Справа, слева гору он обозревал, —
Хищников
Опустился гусь — и волю сердцу дал, —
Громко, по-гусачьи, он загоготал!..
Эта Шакаман-гора людьми обитаема была. Жители горы ничем другим не питались, кроме птичьего мяса. Все они поэтому охотниками были, очень метко по птицам перелетным стреляли, — редкостью было, чтобы кто-нибудь, целясь в самую быстролетную птицу, не подстрелил ее. Если у кого-нибудь неудача бывала, надолго оставалось имя его позором покрытым.
Жила на той горе Шакаман старуха одна со своим сыном. Когда гусь, алпамышев посол, в сторону калмыцкой страны летел, сын старухи этой охотился за ним, — стрельнул в него, но стрела только подранила гуся — и он улетел с поврежденным крылом. Потому-то и упал он в зиндан к Алпамышу.
Опозорился тогда сын старухи, слава худая про него в народе пошла. Очень был огорчен молодой охотник, так что даже заболел, в постель слег — и чахнул с каждым днем… Лежит он так в постели, слышит однажды — гусь гогочет, — голос у гуся знакомый! Тот это гусь! Как ни болен был охотник, сразу легче стало ему. Поднял он голову с подушки — и матери своей говорит.
— Прилетел опять тот самый гусь — мой враг!
Слышу я, гогочет где-то он, дурак.
В сердце я ношу позора черный мрак, —
Гуся упустить нельзя теперь никак!
Ты мой лук и стрелы приготовь-ка, мать, —
Я пойду свою ошибку исправлять.
Я тебе скажу, что этот гусь хромой —
Лучшее лекарство, лучший лекарь мой!
Знай, что без него я не вернусь домой!..
Так он сказал, а старуха тоже слово ему в ответ говорит:
— Шахи к шахам шлют своих послов-эльчи
Разъезжают с ними толмачи-тильчи,
Гусь твой — одного батыра арзачи.
Знай, что все эльчи, тильчи и арзачи
Неприкосновенны всюду быть должны:
Их убийц в любой стране убить должны.
Гуся-арзачи, сынок, не убивай!
Ведомо мне стало, тот батыр — султан,
Он в стране враждебной заточен в зиндан.
Гусь-ходатай пленного батыра чтит,
Он с его письмом в его страну летит.
Если
Завтра я в одежды скорби облачусь, —
Сам не в свой черед погибнешь ты, клянусь!
В гуся-арзачи, сынок мой, не стреляй,
Муки испытать меня не заставляй,
Всех своих друзей, мой сын, не огорчи,
Радости своим врагам не прибавляй.
Ой, сынок, не трогай гуся-арзачи!
Услышал охотник слова матери своей, рассердился — и такими словами ей отвечает:
— Так ты облегчаешь мне страданья, мать?
Из-за гуся столько бормотанья, мать!
Если так, — умрешь без покаянья, мать!
Этот гусь, э, мать, не твой ли нежный друг?
Что ты из-за птицы всполошилась вдруг?
Сына ты бросаешь в пламя адских мук,
Лишь бы гусь какой-то мог существовать.
Видно, гусь тебе дороже сына, мать!
Я твоих пророчеств глупых не боюсь, —
Свел тебя с ума, как видно, этот гусь!..
С этими словами с ложа он встает, —
Лук берет и стрелы в саадак кладет,
Из дому на голос гуся он идет,
Скрытно по ущелью выше все бредет.
Отдыхает гусь — опасности не ждет,
Уморился он — себя не бережет.
А стрелок все ближе — и вот-вот стрельнет…
Видит старуха, что сын ее к самому гусю уже подбирается, и гусю беспечному такие слова вдаль прокричала:
— Ты растай-истай, глубокий снег, в горах!
Вражий труп, изгнив, да превратися в прах!
Ты не гогочи, крылатый арзачи!
Позабудь беспечность, вспомни смерти страх!
Без раздумья в небо взвейся, поспеши, —
Стережет тебя твой злейший враг в тиши!
Он тебе не виден, сам ты на виду, —
Отвратить хочу я от тебя беду.
Злой твой враг — мой сын, охотник удалой.
Он тебя подстрелит меткою стрелой, —
Насадив на вертел, сжарит на огне, —
Сжарит он тебя — и съест на горе мне.
Гусь, не доверяй коварной тишине,—