Алмазные нервы

Бурцев Виктор

Давно мне не приходилось ездить в подобных тележках. На переднем сиденье, покрытом пестрой циновкой, я со своими длинными ногами разместился с трудом. Японец с улыбкой наблюдал за мной. Когда я устроился, он сказал:

– Цунэго.

Я вопросительно уставился на него.

– Это мое имя, – пояснил японец, заводя заглохший мотор. Под капотом что-то натужно провернулось и затарахтело. Черт, ну и шум. После моего «ниссана» – словно в бетономешалку попал.

– Константин, – представился я. – Вас послал Сэйтё?

– Меня никто не посылал, – улыбнулся

японец, и я увидел, что передний верхний клык у него выбит. – Я – сам по себе. Ни Тодзи, ни старый Ояма, ни Сэйтё – никто мною не командует.

Проверка? После случая со Спрогисом я решил держать ухо востро. Поэтому я хмыкнул и поковырял ногтем наклейку на обшарпанной дверце. «Хиномару» – японский флаг.

– Не верите, – констатировал японец, поворачивая в мрачного вида переулок, и поспешил меня успокоить. – Так ближе. Я не собираюсь похищать вас или грабить.

– С чего бы я должен вам верить?

– А с чего бы вы сели в мою машину? – ответил вопросом на вопрос Цунэго.

– Знал бы я…

Мы еле разминулись с выехавшим из-за поворота ассенизационным грузовиком. Водитель, пожилой дядька, высунулся в окно и крикнул нам вслед что-то грубое.

– Для вас это звучит странно, но в Москве есть японцы, которые не любят ни якудза, ни парней Оямы и Сэйтё. Мало того, вы знаете одного такого человека

– Мацумото-сан? – Я облегченно вздохнул. Чудаковатый инспектор-атомщик действовал в своем духе. – Значит, вас послал Мацумото?

– Ну конечно. Знаете, Константин, есть японцы, которые любят свою страну не только за то, что йена – самая твердая мировая валюта и вся планета не сможет жить без нашей электроники. И есть японцы, которые не любят людей типа Тодзи. Мацумото-сан – как раз такой человек. И он попросил меня повертеться возле «Хиросимы» и посмотреть, не появится ли русский с определенными приметами. Поручение, признаться, пустяковое – я и так торчу здесь почти каждый день. Или я, или Акио, или Садао. Акио – мой брат, а Садао – мой друг.

– Почему же Мацумото-сан ничего мне не сказал?

– Потому что вы отказались бы от прикрытия Он отрекомендовал вас как игрока-одиночку.

– М-да…

– Япония – великая страна, Константин. Точнее, была великой, а сейчас ее назвать таковой трудно, несмотря на все кажущееся величие. Можете считать меня консерватором, но я больше люблю старую Японию. Вы знаете, сейчас никто не пишет настоящих хокку. Китобэ Юкити умер от передозировки наркотиков семь лет назад, и с тех пор у Японии нет литературы. Конечно, они поставили в Токио восьмидесятиметровый памятник Мураками, ими двигало желание сделать гения из того, что валяется под ногами, – за неимением лучшего. Поэтому я уехал из Японии, Константин, поэтому я живу и работаю здесь. Моя Япония – во мне, в этой машине.

«Датсун» оставил позади промышленные кварталы и выехал на узенькую улочку. Из чудом уцелевшей таблички следовало, что это улица Независимости. Судя по однообразным шестнадцатиэтажкам. тут располагались общежития рабочих-гидропонщиков.

Кими

га е ваТие ни ятие ниСадзарэиси ноИвао то нари тэКокэ но мусу мадэ –

напевал японец, покачивая в такт головой.

– Что это? – с интересом спросил я.

– Японский государственный гимн. Старый, сейчас его мало кто помнит, особенно молодежь… Старый Ояма, говорят, держит специальный хор для исполнения его по торжественным дням.

– А о чем поется?

Правь, император,Тысячу, восемь ли тысячПоколений, покаМох не украсит скалы,Выросшие из щебня, —

продекламировал японец. – Перевод, разумеется, приблизительный. С японского очень трудно переводить, особенно настоящие стихи. Новый гимн примитивен, зато прекрасно переводится на основные европейские языки. Где вас высадить, Константин?

– Секунду, мне нужно поговорить.

Я связался с Шептуном, решив, что пора перестать секретничать. Вся моя секретность в последнее время с шумом проваливалась, так что будем откровенными. Может, так оно даже и надежнее.

– Скример? Ты жив? – спросил Шептун. Причем я так и не понял, шутка это была или нет.

– Как слышишь. Мой пацан у тебя?

– Что ему сделается… Машину мы пригнали. Виделся со стариком?

– Виделся. Мог бы и предупредить меня, что он такое.

– Маленький сюрприз, – Шептун усмехнулся. – Заметь, ТехКонтроль это не считает завышением КИ. Нелогично, а? Когда внутри тебя встроено много полезных вещей – это уже учитывается. Если ты возишь за собой все это в виде шкафа на колесиках – правила дозволяют… Ладно, не буду ворчать. Я тебя жду, Скример, появляйся. Кстати, на чем ты едешь?

– На машине. Хороший друг моего хорошего друга взялся подвезти.

– Кто?

– Ты не знаешь.

– Еще одни хорошие друзья… Что ж, тебе виднее. – И Шептун отключился Может быть, даже обиделся, если он это умеет. Пока подобного я не наблюдал.

– Можно нескромный вопрос? – повернулся я к японцу.

– Можно, – улыбаясь, разрешил тот.

– Ваш патрон Мацумото-сан сказал как-то, что европейцы задают вопросы в лоб, тогда как японцы этого не умеют… Каков ваш КИ? Поверьте, я не киберофоб, просто любопытствую. Мой лично немногим более двадцати.

– Мой КИ равен трем, – все так же улыбаясь, сказал Цунэго. – И то согласно директиве двадцать-сорок, которая значительно расширила список подотчетных искусственных изменений. ТехКонтролю нужно кормиться и напоминать о себе, поэтому они все время придумывают нововведения. Я хочу убрать и эти три пункта, благо все они из числа устранимых.

– Завидую, – серьезно сказал я. – Ах да, вы спрашивали, куда меня отвезти… В клуб «Алебастр». Знаете, где это?

– Да. Далековато, но мне все равно нечего делать сегодня.