Алмаз
Шрифт:
— Может, прекратишь орать и дашь дельный совет?! — Прекрасно понимала, что его злость, как и моя, лишь из-за того, что мы оба переживает за Костю. — Что теперь делать? — с надеждой посмотрела на него, смягчившись.
Андрей быстро взял себя в руки.
— Что делать? — повторил, запрокинув голову назад, разглядывая потолок. — Звоните этому вашему другу-юристу, — обвел нас с Костей взглядом, — а я пообщаюсь с нужными людьми. Но предупреждаю, — достал телефон, листая список контактов, — всё это будет долго, нудно и …готовьтесь к атаке журналистов, —
Уже на следующий день разразился крупный скандал, который СМИ активно муссировали в прессе, и разжигали всё новыми лживыми фактами. Чуть ли не каждый день «жертва нападения» давала слезливые интервью, обвиняя Костю в «унижении человеческого достоинства и попрания чести» и требовала законной справедливости. В суде.
Теперь единственный, кто мог нам помочь, был Лёша. Долгое время я держала его на расстоянии, но теперь снова пришлось впустить в свой дом и отношения. Сейчас в приоритете была Костина свобода, а не чьи-то чувства и желания.
На последние репортеры желтой прессы глубоко плевали и гонялись за скандальной сплетней, сулившей большой гонорар. Они бесцеремонно рылись в «грязном белье», и скоро по всему интернету повсплывали фотографии из прошлой разгульной жизни Кости и «сеть» наполнилась новыми домыслами: «Константин Соболев — наркоман». «Константин Соболев страдает алкоголизмом». «Константин Соболев скрывает проблемы с психикой». На фоне этого мне часто задавали вопросы, спокойно выслушивать которые требовались все мои душевные силы. Одними из моих «любимых» были: Как вы справляюсь с тяжелым заболеванием Константина? И почему терпите его многочисленные измены?
По совету Лёши мы с Костей ничего не комментировали, а любой выпад в нашу сторону игнорировали — не давали поводов для еще большего раздувания скандала.
Тогда журналисты нашли другие рычаги вызвать у нас так необходимую им агрессивную реакцию: в прессе начали полоскать имя моего отца. Так и не разобравшись, что на самом деле произошло, объявили меня отъявленной преступницей и обвинили в том, что это я толкнула Костю на кривую дорожку.
Но оба были на взводе, и, казалось, каждый мог сорваться в любой момент из-за какой-нибудь мелочи.
В таких условиях вести привычный образ жизни было сложно. Не заметила, как в институте началась зачетная неделя. Новый год не стал беззаботным и весёлым праздником детства, а некогда напряженная и волнительная сессия пролетела как один день, превратившись в рутинные мелкие хлопоты. Все мои мысли были о Косте. Он старался держать лицо и не показывать насколько сильно его пугает исход судебного дела, но чувствовала его тревогу. А еще свою вину.
Меня мучило глупое и необоснованное самоедство. Я жалела о каждом шаге и слове в тот злосчастный день: зря я поехала в клуб, зря оказалась на ковровой дорожке. Надо было остаться дома и наблюдать за всем по телевизору. Я не вписывалась в светскую жизнь, теперь казалось, что и она всеми возможными способами отвергала меня.
Я успокаивала себя
Из-за этих мыслей совсем перестала спать. Всё ворочалась с бока на бок, а смирившись с тем, что не засну, находило себе какое-нибудь дело по дому.
Так одной такой ночью Костя застал меня, когда я как одержимая чистила раковину на кухне. Я так увлеклась, что не слышала шагов и от его сонного чуть хриплого «Рита» вздрогнула, выронив из рук щетку. Наверное, выглядела затравленной и, возможно, совсем безумной, потому что после некоторой паузы он произнес:
— Это не нормально.
— Знаю, — стало неловко, будто он поймал меня за чем-то неприличным. — Все, что сейчас происходит вокруг нас не нормально, — потянулась за упавшей щеткой, решая остановиться или продолжить начатую уборку. Костя первым взял ее и отложил в сторону.
— Хватит, — его голос был тих и ровен. — Знаю, ты устала, — подошел и обнял за плечи. Его спокойствие постепенно начало окутывать и меня.
— Я не устала, — зачем-то спорила. Наверное, уже выработалась привычка защищаться от журналистов и опровергать любое слово, прозвучавшее в мой адрес.
— Передо мной не обязательно храбриться, — напомнил, что перед друг другом не надо притворяться.
— Я должна тебя поддерживать, — убеждала себя, что это не притворство, а сила воли и стойкость. — Кому нужна моя слабость? — стань я плаксой, это не помогло бы ему. Только прибавилось бы забот.
— Мне, — его рука медленно скользнула верх-вниз по моему плечу, поглаживая.
Та моя слабость теперь вышла нам боком.
— Ты уже защитил меня, — Я положила голову ему на грудь, слушая размеренный ритм его сердца, и закрыла глаза от усталости, — и смотри, к чему это привело, — едва не зевнула.
— Никому не позволю причинять тебе боль, — давление пальцев на плече стало чуть сильнее, — если придется вновь объяснять это кулаками, я с готовностью сделаю это.
От испуга распахнула глаза, спать сразу перехотелось.
— Если нечто похожее дойдет до СМИ или суда, — вскинула на него голову, надеясь, что это всего лишь слова и в глазах не встречу подтверждения тех безумств, что он произнес, — тебе конец, Костя. Ты понимаешь? — Меня охватила паника: — Никогда не смей произносить ничего подобного! Слышишь? Не смей! — окончательно расклеилась и расплакалась. Я и правда устала.
Костя ничего не возразил, молча держал меня в объятиях, дожидаясь, когда я выплачусь — это лучшее, что он мог сейчас сделать.
Чувства к нему перевернули все во мне. Я больше не думала о своем счастье, комфорте. Его неудачи или разочарования ранили меня больше собственных. У меня были свои цели в жизни, и я уверено шла к ним, но они стали какими-то побочными. Казалось, если его не будет рядом, то все это мне не нужно, просто бессмысленно. Нельзя так любить! Настоящее сумасшествие.
***