Алмаз 'Шах'
Шрифт:
– Марат, ты слишком тенденциозен!
– опять перебил Чернов.
– Вспомни хорошую монографию о якутских алмазах. Да и в ферсмановской монографии описан сто тридцать один кристалл.
– Ну и что? Для статистического анализа этого мало. А между тем в хранилищах лежат сотни неизученных алмазов, Алмазный фонд забит кристаллами, которые сверкают без всякой пользы!
Николай Иванович поднял маленькую ладошку:
– Стоп! Говори прямо; чего добиваешься? Марат отвел глаза в сторону и быстро произнес;
– Мне нужно исследовать
– Та-а-ак...
– протянул Чернов.
– Почему именно "Шах", а не "Орлов"?
– Как же, - заволновался Усманов, - во-первых, противоестественная для алмазов форма, во-вторых, размеры, в-третьих, я выявил в нем столько странных закономерностей...
– Камень детально исследован Ферсманом,
– Ну да, на уровне двадцатых годов; лупа и прикладной гониометр. Ни показателя преломления, ни удельного веса, не говоря уже об интерференционных фигурах.
– Двадцать второй год, - раздумчиво произнес Чернов.
– Да, это не сахар... Александр Евгеньич рассказывал мне о перевозке драгоценностей русской короны из Петрограда в Москву... Да... Так ты считаешь, что на "Шахе" написано, как следует растить крупные алмазы неправильной формы?
– Это утверждает Ферсман!
– Да...
– Чернов принялся поглаживать голоду, - Да... Симметрия среды обязательно влияет на форму... Да... А если алмаз продолговат, то, следовательно, питающее вещество поступало неравномерно...
– Чернов, - кивнул головой Марат.
– "Голубая книга", страницу не помню.
– Не язви... Да... А как мы получим к нему доступ?
– вдруг спросил Николай Иванович,
Марат пожал широкими плечами.
– Ладно, это моя забота. У тебя все?
– Не дожидаясь ответа, встал и подал руку: - Привет Ирине,
6. ХОРОШО БЫТЬ АКАДЕМИКОМ
Все, что видим мы, - видимость только одна.
Далеко от поверхности мира до дна.
Полагай несущественным явное в мире,
Ибо тайная сущность вещей - не видна.
Омар Хайям
Прошел месяц. От Николая Ивановича не было никаких известий, Усманов злился, но напоминать о себе не решался. Тут районная газета опубликовала очерк Песцовой. Заголовок, разумеется, гласил: "Рукотворный алмаз". В очерке Марата называли алхимиком, который из сажи делает бриллианты. Кроме того, там было написано, что за спиной кандидата наук Усманова - что бы вы думали?
– кандидатская диссертация.
Камилка закончил четвертый класс с одной лишь четверкой по пению и ежедневно требовал от папы выполнения обязательств. Еще зимой было обещано купить телескоп в случае хорошей успеваемости сына. Денег на большую покупку, конечно, не оказалось, а слово следовало держать. Пришлось пойти на заем.
Дни тянулись в бытовых неурядицах, в выращивания мелких и темных алмазов, в скучных семинарах и субботних налетах на книжные магазины Москвы. И в ожидании черновского сигнала.
Звонок Николая Ивановича все-таки застал врасплох.
– Марат, - кричал в трубку
– Зачем?
– растерялся Усманов.
– За тем самым, - веселился академик.
– Захвати с собой пикнометр, все остальное я приготовил.
Марат положил трубку мимо аппарата, пошел на кухню и долго пил ледяную воду, которую водохлеб Камилка держал в холодильнике
Назавтра Усманов примчался в Москву, долго слонялся по черновскому институту, невнимательно читая стенные газеты, и еле дождался приезда Николая Ивановича. Потом перетащил в черновскую "Волгу" поляризационный микроскоп в ящике, микрофотонасадку, гониометр, радиометр. Колбочку со спиртом и пикнометр поставил в заднем окне машины, а усевшись на сиденье, взял их в руки, чтобы стекло по дороге не разбилось.
– Весы, - спохватился он.
– Весы забыли.
– Весы там есть, - успокоил Чернов.
Тронулись наконец.
По дороге Николай Иванович рассказывал что-то о Ферсмане. О том, как Александр Евгеньевич в голодном и холодном двадцать втором году пришел в Оружейную палату Кремля. Как раскрыл тяжелый ящик с драгоценностями, небрежно завернутыми в простую бумагу. Как восхищался техникой гравировки на алмазе "Шах", исключительной и малопонятной по совершенству, резкости и изяществу исполнения. Все это Николай Иванович слышал от самого Ферсмана, когда в конце двадцатых годов сотрудничал в его журнале "Природа". Марат слушал невнимательно. Он прижимал к груди пикнометр и колбочку со спиртом, мысленно подгоняя машину.
Вот наконец кончился шумный и по-летнему зеленый Ленинский проспект, вот промелькнул мост через Москву-реку, и вот он - Кремль. В Боровицких воротах они остановились. Чернов протянул дежурному какие-то бумажки. Милиционер козырнул, сходил в свою будку, поговорил по телефону и, возвратившись, снова козырнул. "Хорошо быть академиком, - подумал Марат.
– Хорошо быть лауреатом всех мыслимых премий, Героем Труда и почетным членом европейских и заокеанских минералогических обществ. Все двери открыты. Надо будет самому попробовать".
"Волга" медленно прошла мимо Дворца съездов, развернулась и прижалась к малоприметной двери Алмазного фонда СССР.
Их встречала серьезная женщина в строгом костюме, похожая на английскую королеву, и два молодых человека в таких же, как и на Марате, легкомысленных распашонках. "Королева" чуть заметно кивнула, здороваясь, поговорила вполголоса с Черновым, строго поглядела на Марата и пошла к двери. За ней двинулся квадратный Николай Иванович и Усманов со своими склянками. Замыкали шествие молодые люди, которые в четыре руки несли аппаратуру. Они спустились по узким ступенькам, прошли темный коридор, опять пересчитали несколько ступенек, но уже вверх, и остановились у закрытых дверей. Ведущая позвонила, и ей открыли. На пороге стояли еще два молодых человека, которые внимательно осмотрели всю компанию и расступились, пропуская.