Аллочка и плотина
Шрифт:
Оглушительно пахло цветущей акацией. Я тянула носом и, независимо от ситуации, испытывала счастье. Пахло нищетой, войной, голодом, но все равно детством, твоим единственным, которое бывает раз и навсегда. Что-то, видимо, отразилось у меня на лице, потому что Аллочка сказала:
– Помнишь, как мы ели акацию?
– Ты не ела, – засмеялась я, – ты боялась червяков.
– Разве? – удивилась Аллочка.
– Дать попробовать? – я нагнула
Мы осторожно, разглядывая каждый лепесток, брали акацию в рот. Не надо было этого делать, потому что Аллочка тут же все выплюнула, а я хоть и сглотнула, но тоже ничего не почувствовала и расстроилась, как будто разбила или сломала долго хранимую, дорогую для памяти вещь.
– Он хотя бы написал… Так, мол, и так… Но ни словечка… Я кровати продала, буфет… Думала, а вдруг он умер? Побежала к его сестре. А та мне его письмо показывает, в тот день получила… И так на меня посмотрела…
Аллочка плакала долго и громко, вокруг нас мрачно бродили сын и невестка, готовые, видимо, прийти на помощь. Испуганно таращились внуки. Потом она утихла, вздохнула и сказала невестке:
– Оля, надень платье. Пусть Валя посмотрит, как на тебе сидит.
Вышла Оля в том самом платье. И было оно ей к лицу, и была молодая женщина этим счастлива.
И пахло весной, и пахло, пахло, пахло акацией.
Точки жизни и точки рассказов, как правило, не совпадают. Я оставила Аллочку чуть в лучшем состоянии, чем нашла. «Ей надо было поплакать, – сказала мне Оля. – Слезы в горе – лучше всего».
Муж мой всласть посмеялся над бабами-дурами, повторяя целый вечер: «Что я тебе говорил?»
И вот однажды на рынке я увидела Геннадия. Я обратила внимание на хорошо упакованного господина, который выбирал орехи. Взяв две орешины в руку, он сжимал их до треска, а потом, старательно и задумчиво выбрав нутро, жевал. Он не видел меня, и я пошла за ним следом, с удовольствием – не скрою – наблюдая, как он пробовал кислую капусту, и творог, и украинское сало, и маринованный чеснок. Была в его неспешных движениях уверенность и сила обеспеченного, независимого и одинокого человека. И деньги он доставал спокойно, и сдачу брал несуетливо. Возле рынка его ждала машина, которую он открыл без умилительной самодовольности, так свойственной почти всем нашим машиновладельцам. Всю жизнь, бывает, ездят, а так и не перестают удивляться, что владеют – еж твою двадцать! – собственными колесами. О, эта отхаркиваемая нами приниженность и бедность, сколько еще лет, десятилетий жить тебе
Геннадий уехал, а я осталась со своими сумками, а когда вильнула его машина в переулок, я вдруг поняла его и простила. Вот что я поняла.
Он ведь сам не знал, что мечтал развестись не просто с козырной женой, а со всей выпавшей на его долю судьбой, со всеми этими чужими плотинами, не нашими странами, со всем, что ему щедро отвалила жизнь. Как это в песне Высоцкого? «Открыт Париж, но мне туда не надо…» Гене тоже туда было не надо… Но кто в наше время отказывается? Мы ведь какие? Мы конформисты. Нам хочется то, что надо всем. Нам бы чтоб как у людей. Это неважно, что я люблю пшенную кашу и люблю ходить босиком. Я, скромняга обыватель, сроду не признаюсь в этом.
Я поставлю дома стенку, как у всех. Я заведу собаку, чтобы выводить ее по утрам и лечиться от аллергии. Я буду запихивать всеми правдами и неправдами свое дитя в МГИМО. Я буду зубами рвать поездку за рубеж, иначе какая мне цена? Ограниченные в выборе, закомплексованные примитивностью и скудностью своих желаний, скучно живущие… Но когда на нас сваливается пруха… О!!! Мы балдеем, как говорят наши дети, и хватаем ртом, руками всем то, что бывает нам и противопоказано. И Геночка Беспалов поступил так, как поступила бы, наверное, и я. Он тоже взял предлагаемый сладкий дефицит…
Что же такое была в его жизни Аллочка? Любовь? Да нет же, люди, нет! Она была инъекцией для диабетика. Он припадал к тому, в чем когда-то была естественно счастлива его душа, – к первой юношеской любви. И ему легчало. Он жил, перекладывая престижные, валютные годы месяцем, наполненным акацией, жареными семечками, простой женщиной, такой недоступной вначале и такой податливой, а значит, вдвойне желанной потом. А когда случился развод и не стало никаких плотин, умерло и то, от чего так остро нужна была инъекция…
Я просто живо увидела стоящий в углу его прихожей спиннинг, и запотевшую водку в «Розенлеве», и махровый халат, в котором он одиноко сидит перед видеомагнитофоном. Ему ничего не надо. Он пуст и счастлив. Он у себя один.
Могла ли она знать, милая моя подруга, что они существовали только вместе – Аллочка и плотина. Разве придет такое нормальному человеку в голову?
На Цветном бульваре, возле рекламы фильма «Ступени супружеской жизни», я отпустила Геннадию его вольно-невольный грех.
Прости меня за это, бедная моя Аллочка.