Алхимик
Шрифт:
Он снова прочел слова на экране. Восемьдесят шесть процентов сходства — но все же не полная идентичность. Он решил, что очень важно ввести в базу данных все свои результаты.
Он вышел из банка данных генома и начал долгую и монотонную работу над следующими шестью тысячами оснований — одним пальцем, по одной букве…
Было уже около полуночи, когда он наконец дал указание провести очередное сравнение, но сейчас банк данных имел дело с полным набором последовательностей.
Его данные свидетельствовали, что первые две тысячи оснований и последние две тысячи давали восемьдесят шесть процентов совпадений с полио.
«ПРОЦЕНТ СОВПАДЕНИЙ: 98 % ПО 2000 ОСНОВАНИЙ».
Его подозрения оправдались. Полиовирус был вектором, системой доставки; он находился на конце каждой нитки. По его мнению, восемьдесят шесть процентов совпадений, а не все сто объяснялись тем фактом, что вирус был обработан так, чтобы предупредить его копирование, — и тем самым он инфицировал реципиента полио.
Наконец вся эта ситуация начала обретать смысл, хотя он отчаянно надеялся, что ошибается.
Он вспомнил о пропавших досье — особенно об одном из них, — читая четкие буквы, которые сейчас составляли на экране перед ним его название.
— Вы подонки, — задыхаясь, сказал он, стараясь сдержать и ужас, и вспышку гнева. — Господи, какие же вы подонки!
По экрану проплыло какое-то отражение, и на стол упала тень. Он развернул стул и удивленно воззрился на доктора Винсента Кроу, оказавшегося в лаборатории. И стоявшего у него прямо за спиной.
Исполнительный директор был, как всегда, безукоризненно элегантен. На нем было пальто верблюжьей шерсти с вельветовым воротником. Руки он держал за спиной.
— Добрый вечер, доктор Баннерман. Мне случилось проходить мимо, и я подумал — не зайти ли и не поболтать ли с вами? За последнюю неделю или около того мы с вами почти не виделись. — Он показал в сторону дверей, где появилась другая фигура: — Не уверен, знакомы ли вы с майором Ганном, начальником нашей службы безопасности…
92
Губерт Уэнтуорт устал. Было два часа, но он редко так рано ложился в постель. Телевизор молча моргал перед ним, и светились все три спирали электрического нагревателя. Ему надо было бы принять горячую ванну, вытянуть ноги, и тогда, может быть, удастся подремать час-другой. Ночью он поработал с толком. Да, он хорошо провел время.
Время.
Привел все дела в порядок.
Есть время рождаться, и есть время умирать.Эти слова сохранились у него в памяти, как полузабытый мотив. Да, из Екклесиаста. Время сажать и время выкорчевывать то, что посажено.Смерть близка, но в нем нет страха. Он никогда не боялся умереть; с ужасом, который несет с собой жизнь, ничто сравниться не может. Уход, бегство… это не для него.
Наконец он уйдет к Франсуазе, которая ждет его тридцать три года. На прошлой неделе он снова виделся с врачом, и диагноз онколога не обещал ничего хорошего. Нужна операция — радикальное хирургическое вмешательство. Но он не был уверен, хочет ли пройти это испытание; несколько лет назад — да, это имело бы смысл. Тогда оставалось столько неоконченных дел. Но теперь все по-другому: неделя, может, две — вот все, что ему нужно.
Хирургия. Боль. Физиотерапия. Продолжение агонии. Нет, этого он не хотел.
Он любовно окинул взглядом свою коллекцию игрушечных машинок; раскрашенные свинцовые
«Ты с этим справишься, — сказали ему. — Не пройдет и пары лет. Время — великий целитель».
Они ошибались. Тридцать три года, и он никогда больше не подумал ни о ком — ни днем ни ночью. Да, конечно, он заботился о Саре, их дочери. В ней был для него весь мир, она была его жизнью. Но все время, в каждом ее движении, в каждом звуке ее голоса он видел и слышал Франсуазу. Он часто думал, понимала ли она, как много она для него значила.
А теперь и она мертва. Его взгляд переместился на фотографию на комоде. Сара и Алан в день свадьбы. Обоих больше нет. Им повезло, они ушли отсюда. Смерть позволила им скрыться, сбежать. Но не ему — он был приговорен к аду наяву; им руководила лишь одна страсть, которой потребовалось тридцать три года, чтобы созреть.
Они забрали его жену и дочь, и им в голову не пришло извиниться. Они воздвигли монумент здания Бендикс в честь своих успехов, в то время как должны были поставить надгробный камень Франсуазе.
Протянув руку, он погладил фотографию жены. Обещаю тебе, что не успокоюсь, пока не привлеку их к суду.
У него увлажнились глаза. Не отводя их от лица Франсуазы, он откинулся на спинку кресла и с гордостью посмотрел на ряды документов, аккуратно сложенные по темам, которые лежали на полу у его ног. На часах было 2:10. Он зевнул и прикрыл рукой рот, потому что всегда помнил о хороших манерах.
Тридцать три года. Пятнадцать лет назад он был близок к тому, чтобы посадить «Бендикс Шер» на скамью подсудимых за скандал с порошковым молоком, но они напустили туману в эту историю, надавили на издателей, пригрозили им, что подадут иски и снимут рекламу. А через несколько дней фатальные несчастные случаи лишили его двух ключевых свидетелей.
Тридцать три года он отслеживал «Бендикс», подбирался к нему, рылся в газетных архивах ради нескольких слов, когда-либо написанных о компании, старательно изучал все публикации их ученых в ведомственных изданиях. «Матернокс». Тридцать три года терпеливого ожидания. Ожидания, что придет время — и они совершат оплошность, не успеют спрятать свои следы. И вот теперь так и случилось.
«Досье Медичи».
Он пролистал каждый листик собранных им документов, проверил их страницу за страницей. Первым делом он просмотрел досье о смерти Сары. Зандра Уоллертон тщательно и кропотливо поработала над ним. Бедная девочка. Она была слишком дотошна. У него была копия полученного ею факса, который лечащий врач Сары послал начальнику отдела медицинской информации «Бендикс Шер» доктору Линде Фармер. В нем шла речь о возможной связи между ее вирусом и «Матерноксом». Затем следовал отчет о явном самоубийстве его зятя в своей машине, отчет очень поверхностный, поскольку расследование не проводилось, но как-то надо было отреагировать.