Алгоритм

Лохматый Аноним

– Будь проклят, вор шлюхи!
– в сторону мученика полетел увесистый булыжник.
– Эх, жаль, что блудница умерла раньше вора! Видел бы ты, как они тянули друг к другу руки и вопили: "Прости меня!", "Нет, ты прости!", "Любимая!", "Любимый!"

– Почему с них кожу не сняли?

– Ишь, чего захотел! Кожу снимают не за секс, а за политику.

– "Измена мужу - есть политика".

– А ты откуда знаешь?

– Так сказал учитель.

Старший мальчик снова бросил камень:

– А теперь ты брось. Эх, повезло им, рано отмучились.

–

Почему ты думаешь, что живым хуже, чем мертвым в аду?

– Ничего плохого на том свете нет. Посмотри: черепа ржут над нами, скалят зубы и радуются, что у нас, дураков, смертные муки впереди.

– Почему у нас муки впереди?

– Это сказал астроном, когда его посадили на кол.

Малыш поднял камень и крикнул:

– Иди в ад!

Раздался гулкий шлепок, из расколотого лба вытек мозг. Надсадные стоны поперхнулись утробной икотой, и вор, задергав членами, затих.

– Убил? Что же ты наделал! Он мог бы мучиться еще три дня! Ты тупой! Если кто-нибудь заметил, что ты избавил преступника от мучений, тебя тоже казнят.

– Откуда я знал, что не промажу? Ведь, правда, не знал? Ты же сам говорил, что я косорукий! А я не косорукий. Ведь попал же, попал с первого раза!

– Валим отсюда. И никому ни слова.

Он остановился, громко свистнув. К ним подкатила пятерка пацанов:

– Че свистел?

– Сматываемся.

– Гляди - рука!
– один из мальчиков подобрал выбеленную временем кость и запустил в ухмылку распятой блудницы.

Череп дернулся и с хрустом отломился. Голова покатилась по бетонным плитам.

– Лови! Лови! Бей!

– Пасуй!

Мальчики удалились, толкая скейбордами новый мяч.

Холодная тень преградила дорогу.

Коротышка, сопливый сатир на полусогнутых. Мрачное существо.

Он повел носом в мою сторону. Жадные ноздри расширились, вбирая запах. Анализаторы тонко загудели, стараясь расшифровать генокод.

– На, получи!
– я вытащила баллон с дезодорантом и пустила в нос анализаторщика шипучую струю.

Всегда ношу с собой самодельный распылитель. Запах керосина мгновенно парализует альвеолы пластиронов.

– Ну, все, теперь ты не сможешь меня узнать.

Пластирон запыхтел, пытаясь продуть неисправный фильтр.

– Будь здоров. А мне пора.

Я оглянулась. Где же отец?

– Ни с места, непроиндексированная личность!

Что такое?

Сзади подошел еще один пластирон.

Это был уже не глупый анализаторщик, а страж. Он светился, покрытый никелем и мигающими светодиодами. Такие пластироны - редкость на улицах. Их физические параметры совершенны. При встрече эту модификацию трудно отличить от человека, одетого, например, в антирадиационный костюм. При беге стражи не заваливаются и не косолапят, а голоса, не искаженные сваркой, звучат натурально.

Технология производства пластиронов никому не известна.

Говорят, их делают из людей. Ими управляет чувство боли, но сами стражи не способны сочувствовать.

Неужели у этого стража - человек внутри?

Его

глаза казались мертвецкими, холодными, отключенными от происходящего, как биометрические монокли, пристегнутые к груди.

Правый зрачок расширен до радиуса радужки, другой пульсировал и мерцал, как живой.

Если один зрачок у стража расширен, как у покойника, а другой нормально реагирует на свет, то перед тобой ТНБ - Тень Насыщенная Болью.

ТНБ - мертвецы, они самые опасные стражи, которые не гнушаются никакими интригами и провокациями. Им неведомо сострадание даже к младенцам. Каждая клетка организма вывернута наизнанку, а души выжжены дотла.

Мрази с мертвым левым полушарием всегда мрачны и немногословны.

Если в отключке правое полушарие, страж обычно весел, болтлив и беззаботен. Таких, как правило, направляют в толпу на футбольные стадионы или на рынок, полный бомжей с развалин.

Чистильщики умеют войти в доверие, угостив банкой тоника или анекдотом про неверных жен, а потом, дружески похлопывая очередную жертву по плечу, подают стражам условный знак.

– Согласно параграфу пять дробь восемьдесят восемь требую остановиться и предъявить радужку.

Убегая, я предъявила стражу средний палец.

Но пластирон легко догнал, завернул руки за спину, и вот уже над моим плечом застыл инъектор.

Через секунду мне будет больно. Зато на все плевать.

Жду.

Один щелчок - и едкая капсула парализует сначала плечо, потом сведет шею, и я не смогу сделать ни единого шага, зависну в пространстве, слыша лишь оглушительное биение сердца. Потом мое искаженное лицо ослепит фотовспышка. А когда начнется трансляция новостей, мою уродливую гримасу протащат крупным планом поперек рекламных роликов, и мониторы захлебнутся от радости, что пойман и обезврежен еще один шпион. Детки в прыгалках завопят от ужаса. А правильные мамочки будут тыкать пальцем в рожу окосевшего монстра, приговаривая считалку:

"Параграф пять дробь восемь...

Параграф пять дробь восемь -

предъяви зрачок, когда попросим!"

Не люблю пугать младенцев. Поэтому слежу за мимикой, закрыла рот, сжала зубы, зажмурила глаза.

Насчет глаз - особое правило.

Если во время парализации не зажмуришься, их непременно обгадят мухи. Веки заплывут гноем и покроются кровавыми язвами.

Знание - сила. Не открою. Ни за что.

Но страж не спешил. Говорят, страшна не сама боль, а ее ожидание.

Ну, давай, давай! Сделай это!

Выстрела не последовало.

Я приоткрыла веки.

Мы стояли вдвоем на пустынной улице.

Я и он.

Беглая преступница и охотник.

Мне стало жутко, словно я заглянула в глаза мертвеца.

Он не смотрел на меня. В живом зрачке отражались млечные дуги расклеванных ребер с постамента напротив. Он окаменел, глядя на высохший труп какой-то длинноволосой распятой женщины.

Жесткие волосы преступницы пепельным крылом, взлетели над расклеванным черепом, отгоняя надоедливых галок.