Альфа Центавра
Шрифт:
— Если это не объяснение в любви, то что это? — подумал Котовский.
— Видишь ли, дорогая ты уже была с разными, как я уверен, поэтому не могу. Хотел бы, конечно, но не могу, тем более твой дед, где он теперь, за красных воюет или за белых?
— А при чем здесь это?! Тем более, он не дед, а только отец еще.
Ты можешь сделать его дедом.
— Интересненько, как же это я могу заставить его состариться? — очень удивился уже почти командарм.
— Надо только привести меня в интересненькое положение.
— Простите,
— Почему?
— Что почему?
— Все почему-то обучены, а вы нет? Никогда в детстве, в ночной деревне не играли сразу со многими в бутылочку?
— Разумеется, играл, но где здесь взять бутылку, я не знаю.
— У меня есть, — и дама вытащила из-под еще дымящих пустых гильз бутылку Хеннесси, два хрустальных фужера — правда, один без ножки почему-то, и предложила выпить на:
— На брудершафт? — улыбнулся будущий командарм. — Я умею. И да, это мне, кажется, не Хеннесси.
— Что это по-вашему?
— Скорее всего, самогон.
— Хорошо, это самогон, где тогда настоящая бутылка?
— Ее разбили, а потом в пустую, оставшуюся после пира, где Фрай бил бутылки на счастье, но разбил не все, а только некоторые, налили самогон, потому что здесь уже давно идет осада, и настоящий Хеннесси остался только во Франции.
— У вас лихо все получается, чуть что, и вы всегда правы.
— Да, убить неправого у меня рука не поднимется. Принцесса помотала головой, как лошадь, которую неблагодарный циркач замучил противоречивыми приказами, и сама разлила вино по стаканам.
— Вам с отбитой ножкой.
— Другого я от вас не ожидал, спасибо. А то бы я постеснялся пить вот так — сразу, а теперь, благодаря вашей услуге, могу выпить, и тут же заняться производством дедушек. Котовский выпил и зашатался.
— К сожалению, сир, вино не отравлено. Поэтому не надо прикидываться.
— Я зашатался не от вина, а от того, что вы назвали меня:
— Сир, — значит я король этого богом забытого города.
— Я сказала это после.
— Королями становятся не от вина, а после этого.
— Этого тем более не было, потому что никогда и не будет.
— Я имел в виду не секс на крепостной стене, а предсказание. Я его сейчас почувствовал, благодаря вам.
— Вы имеете в виду, что думали:
— У всех есть предсказания, а вас ничего. Теперь появилась надежда на счастье. Не получится. Моя мать толи Сонька Золотая Ручка, толи Аги, толи — если это возможно — Ника Ович, а так не бывает у принцесс, по крайней мере, так тщательно скрывается, что никто ничего об этом не знает, отец Батька Махно много раз переходил туда и обратно, поэтому при любой власти, тем более при официальной его будут искать, и не будут только в одном случае:
— Если станет сапожником во Франции.
— Это будет общество, где, кто кого не убил тот и брат и сестра.
— В таком обществе не бывает принцесс,
— Почему?
— Его придумали не на небе.
Дроздовский, который только и мечтал, что ударить кого-нибудь в зад, понял, что вынужден идти на штурм Царицына сам.
— Сделаем так, — сказал он Василию, — ты полезешь по лестницам, а я буду биться, как баран в ворота.
— Так-то бы да, — ответил Василий, — но зачем? Город уже занял Котовский, я видел его на стене вместе с Еленой Прекрасной.
— А при чем здесь это? — спросил Дроздовский.
— Вы имеете в виду первое или второе? Котовского, застрявшего на стене города, и не могущего взять самого города, или Елену, предки которой уже ведут на город свои орды?
— Хрен с ним, с Котовским, мы должны успеть сбросить его с перевала раньше, чем нас достанут в зад Коллонтаевцы и Дыбенковцы, прижимаемые к нашим задам заградотрядами родственников этой многоголовой Елены.
Пока что не произошло ничего страшного Котовский не умер от вина, как от яда Медузы Горгоны, в который она превращает любое вино, только взглянув на него. Ребята трахали друг друга уже седьмой раз, за разбросанными штабелями, употребленных снарядов и разбитых пушек, когда стало не только для всех, но и для них самих очевидно:
— Начался новый штурм.
— Что будем делать? — спросила Елена, — герой.
— Надо применить тактику напополам, нет, лучше наоборот: стратегию напополам с тактикой.
— А именно?
— Мы зажаты с двух сторон, Фраем из города, и Дроздовским со стороны Волги, ты, кстати, с кем?
— Я всегда, как мой папа, сражаюсь только за справедливость.
— В данном случае эта поговорка не поможет нам решить проблему атаки с двух сторон. Надо перетащить Василия на эту сторону.
— Он не поймет, и знаешь почему? Мы — это третья сторона для него, а он умеет считать только до двух. Ты слышал последний анекдот про него? Идет Василий Иванович по лесу и видит надпись на камне.
— На камне? Разве в лесу растут камни?
— Нет, но иногда да. Вот именно, что на камне написано: направо пойдешь — белых много найдешь, налево пойдешь — соответственно красных, а прямо грузди растут.
— Как можно так врать? — спросил Василий Иванович. — Грузди не живут в одно время с белыми и красными.
— И?
— И пошел прямо.
— Это значит, он любит неизвестность?
— Нет, не думаю, он, как все, по крайней мере, многие, хочет улететь отсюда на Альфу Центавра. Надо пообещать ему эту возможность.
— Он не поверит.
— Надо, чтобы поверил. Иди и скажи ему, что сзади нас красные, впереди белые, а мы в середине грузди.
— В том смысле, что эта Стена Трои и будет стартовой площадкой на:
— Альфу Центавра.
И она крикнула ему:
— Василий Иванович, отсюда мы полетим на Альфу Центавра!