Алекситимия
Шрифт:
Сонливость тут же испарилась, подобно утреннему туману, и Пантелей резко сел. Он хлопком руки по выключателю, тот был над изголовьем кровати, включил светильник, встревоженно и испуганно, глядя на свою жену.
Она была бледной, а губы были алыми. Она постоянно то ли нервно, то ли испуганно кусала их. Они налились кровью, в некоторых местах сухая кожа лопнула и выступила кровь.
– Что случилось? – повторил он свой же вопрос.
– Малыш, – испуганным шепотом сказала Ира, – он не двигается. Что-то не так, Панти, что-то не так!
Ночной
Ира держалась за живот, как будто хотела держать ребенка, слегка покачиваясь. Она напоминала умалишённую, какими их показывают в фильмах. Но после, Ира была уверена, что, если бы её ребенок, её Даниил умер бы внутри неё, она такой и стала бы. За те полчаса, которые длились целую бесконечность, ей казалось, что она погрузилась в самые пучины Ада, где был лишь ужас и горе. Ей казалось, что человек не способен пережить столько мучений.
Пантелей был уверен, что врачи слишком медлительные. Они суетились вокруг его жены, ощупывали её живот. Они были сонно-усталыми, но по каждому их движению было заметно, насколько привычно им быть в такой ситуации.
Медсестра накричала на него, заявив, что он мешает врачам своей болтовней и требованиями и заставила его сесть на один из неудобных, металлический, до ужаса холодный стул, надавив на его плечи.
Будь это в иной ситуации, он бы посмеялся, но сейчас он не находил ничего смешного.
Маленькая, но тучная женщина, уверенно надавила ему на плечи и он – мужчина крепкий и высокий, безропотно сел.
– Слушай, – авторитетно сказала медсестра. Той было немного больше сорока, но её внутренняя сила и уверенность заставляли почувствовать себя детсадовцем, которого отчитывала воспитательница, – если не вызвать роды сейчас – ребенок умрет. Всего седьмой месяц, так что это опасно. Но шанс, что он выживет есть. И пока врачи будут бороться за твоего ребенка ты будешь сидеть здесь, готовый поддержать жену. Понимаешь?
– Да-да, – качнул он головой, глядя в лицо своей испуганной жены.
После этого Иру увезли на слегка скрипучей каталке. Дверь закрылась и над ней засветилась тусклым светом надпись о том, что посторонним вход воспрещен.
Бесконечные, мучительные часы. Они длились и длились. Каждая минута, казалось, не имела конца. Он ходил взад-вперед по коридору, громко топая, чувствуя недовольный взгляд медсестры на себе, но не делать совсем ничего он не мог.
Он сжимал и разжимал кулаки, проводил в бессилии по своей бритой голове, понимая, что не побрей голову он почти на лысо, сейчас бы буквально вырывал бы волосы.
Эти часы были одновременно худшими и лучшими в его жизни. Минуты, в которых в одно нечто неразделимое сплелись ужас и отчаяние, а также радость несравнимая ни с чем, когда он услышал плач своего ребенка. А после, когда он увидел уставшую, обессиленную жену, с волосами прилипшими ко лбу,
Его сын был крошечным, недоношенный. Весил слишком мало и от того меньше нормального ребенка. Он был красным, капризным, но при взгляде на своего ребенка сердце Пантелея замерло.
***
Когда Даниил был в начальной школе, он был меньше других мальчишек. Возможно, излишне пассивный или даже вялый. Он никогда не бывал громким, никогда не устраивал истерик. Удивительно тихий ребенок с поразительно серьезными и умными глазами. Казалось, он, как не свойственно детям, был поразительно вдумчивым.
Для Пантелея он был особенным, исключительным и он думал, что все видят эти черты, что так сильно выделяли Даниила среди других детей. Но, если Пантелей гордился этим, считая своего ребенка уникальным, то Ира, которая всегда была в центре внимания и всеобщей любимицей, была обеспокоена этим.
Дети замечали что-то чужеродное с поразительной точностью и пытались вытеснить это. И они единодушно, не обговорив, приняли решение, что Даниил был чем-то чужеродным.
Ира с болезненной точностью поняла это, когда в очередной раз сидела на скамейке у детской площадки, наблюдая за резвящимися детьми. Их матеря, приглядывая за своими чадами, болтали, обсуждая трудности материнства. Обычно Ира с легкостью вливалась в эти разговоры, но сегодня она внимательно глядела на Даниила.
Он сидел немного поодаль от остальных детей, перебирая листочки, которые он нарвал. Рядом позабыто валялась игрушечная машинка, перевернутая на бок. Даниил даже не бросал на неё взгляда, как будто принципиально.
Он внимательно разглядывал прожилки на листиках, слегка хмурясь, распрямляя немного скрученные кончики листов пальцами.
Мимо проходил какой-то мальчишка в синем комбинезоне возраста Даниила. Он остановился, глядя на одногодку, пуская слюнявые пузыри, после посмотрел на заброшенную машинку и не спрашивая разрешения, схватил её и, прижав её маленькими ручонками к груди, побежал в сторону песочницы.
Даниил даже не поднял глаз от листьев, все также разглядывая их, как будто в его мире не существовало ни похищенной машинки, ни какого-то проходящего мимо ребенка.
Казалось, умение игнорировать было одним из первых, что усвоил Даниил и он делал это настолько искусно, что могли позавидовать взрослые. Ира наблюдала за другими детьми не единожды, сравнивая их поведение с поведением Даниила.
Она поднялась со скамейки и подошла к своему сыну, села перед ним на корточки и положила руки на свои колени, глядя в лицо Даниилу. Тот продолжал разглядывать листики, казалось, не замечая её, хотя это было невозможно. Но движения его маленьких пальчиков по листам были такими же размеренно-спокойными. Его пытливые зеленые глазки были сосредоточены на тонких прожилках и он даже не бросил мимолетного, случайного взгляда на подошедшую маму.