Александровский cад
Шрифт:
– Что вы можете сказать об этом? Варфоломеев краем глаза взглянул на лист и тут же ответил:
– Это – этрусская символика. Примерно третий век до нашей эры.
Гестаповец одобрительно кивнул. Было видно, что ответ его удовлетворил.
– Верно. Вы знаете, где эта книга может находиться?
– Где угодно, – пожал плечами Герман Степанович. Немец вновь понимающе кивнул и достал другой рисунок. На нем была изображена обложка старинного фолианта – «История государства Российского. Том 2».
– А эта книга вам знакома?
Варфоломеев взял рисунок, а затем
– Конечно, – спокойно ответил он. – Это первое издание Карамзина. Я, кстати, видел его в реставрационных мастерских Центральной государственной библиотеки… Года три назад. Вот, собственно, и все…
Наступила пауза. Немец испытующе смотрел на Варфоломеева все тем же немигающим взглядом.
– Зачем вам эта книга? – не выдержал старик Гестаповец усмехнулся:
– Она нам очень нужна, господин Шпеер. Поэтому вы вскоре и отправитесь в Москву.
У Варфоломеев перехватило горло, и он сильно закашлялся.
– Вы шутите? – отдышавшись, прохрипел он. – Я больной человек и нуждаюсь в серьезном лечении. Кстати, что это за лекарство мне дали?
– Я отвечу вам, но после того, как мы закончим разговор.
Варфоломеев задумался. Гестаповец развернул карту Москвы:
– Итак, начнем по порядку… Герман Степанович замотал головой.
– Это невозможно. Да и чем я могу помочь? Упрямство Варфоломеева стало раздражать немца.
– Барон… Можно вас так величать? Герман Степанович кивнул.
– Вы думаете, я зря проделал такой длинный путь от Берлина до Витебска? Меня не интересует, «возможно» или «невозможно».
Гестаповец придвинулся ближе, улыбка исчезла с его лица, и оно стало каменным.
– Как это говорят в России: «Вперед и с песней» или… Варфоломеев понял, что спорить бесполезно. Он еще раз прокашлялся и неожиданно спросил:
– Хорошо. Допустим, я найду эту книгу. Но почему вы думаете, что я обязательно вернусь к вам?
– Вернетесь, – ласково произнес гестаповец. – Вы спрашивали про лекарство, которое вам дали? Что ж, это и есть гарантия вашего возвращения. Эта маленькая пилюлька уже разошлась по вашему организму. Шестьдесят дней ее частички будут дремать в вашей крови. Но через два месяца она начнет пожирать вас, и за несколько часов от ваших внутренностей ничего не останется. Но у этой плохой таблетки есть хорошая сестричка, которая может все вернуть назад…
Немец достал из кармана коробочку с пилюлями и потряс ею.
– У вас есть шестьдесят дней плюс-минус четверо суток, вы меня хорошо поняли?
Испарина покрыла лоб старика. Он облизнул пересохшие губы и тихо спросил:
– А поточнее нельзя?
Немец отрицательно качнул головой.
– Поточнее – нельзя.
Глава 9
Дома было темно и тихо. Только на кухне горел свет. Таня сидела за столом, уткнувшись взглядом в одну точку. Алексей снял в прихожей сапоги, вошел, расстегивая портупею, на кухню, поцеловал Таню в макушку, пододвинул табурет и сел напротив.
– Ты чего-нибудь сегодня ела? – спросил он. Она молчала.
– Танюш, так нельзя.
Алексей положил
– Аи, оставь. «Можно-нельзя». Таня встала и ушла в комнату.
За окном шел дождь. В такт дождинкам, бьющимся о карниз, Казарин отбарабанил пальцами по плите какой-то марш и тоже пошел в комнату. Таня лежала на диване, уткнувшись лицом в стену.
– Ну что ты за мной ходишь по пятам? – Танин голос был совсем чужим. – Оставь меня.
Алексей собрал всю свою волю в кулак и, присев на диван, заговорил:
– Танюш, так не может дальше продолжаться. Очнись…
Она неожиданно вскочила и села рядом.
– Я очнулась. Я давно очнулась! И что? Что я увидела? Я увидела полную бессмысленность своего существования.
– Не понимаю, – соврал Алексей.
– Не понимаешь? – разозлилась Таня. – Да уж куда тебе! Ты вообще ничего не хочешь понимать!!!
Алексей знал, что возражать бессмысленно. Он лишь подпер подбородок рукой, отвернулся и стал покорно в очередной раз слушать обвинения жены.
– Ты не понимаешь, что я одна. Одна с утра до ночи. У меня была дочь, но я ее потеряла. У меня есть муж, но я его не вижу… Да! У меня есть отец, который боится со мной говорить, потому что, кажется, влюбился.
– Ну а Петр Саввич тут при чем? – не выдержал Алексей. – У Верки погибли родители, он ей помогает, как может. Ведь они были его близкими друзьями.
Таня зло расхохоталась.
– Ха!!! «Помогает»! Того и гляди, скоро предложение сделает. Вот уж она удивится!
Начиналась очередная истерика. Казарин схватил жену за плечи и с силой привлек к себе.
– Танюш, по-моему, тебе надо успокоиться. И к тому • же… к тому же у тебя есть я.
Против Лешкиной улыбки Таня не смогла устоять. Она затихла в его объятиях, затем подняла к нему заплаканное лицо.
– Эх, Лешенька, ничегошеньки ты не понимаешь.
– Так ты мне объясни. Я, конечно, как все мужики, туповат, но…
Таня смотрела на него пустыми безжизненными глазами.
– Такое не объяснить… Даже тебе… Кушать будешь?
Над весенней Москвой поднималось яркое солнце. На чердаке старого дома бродил человек. Летная форма с капитанскими погонами ладно сидела на его крепкой, коренастой фигуре. Подойдя к окну, выходящему во двор университета, из которого также хорошо просматривался Александровский сад и Кремль, незнакомец поднял с пола ящик от комода, поставил возле заколоченного окна и сел. Закурив, он стал наблюдать сквозь щель между досками за тем, что происходило на улице.
В это же время Алексей Казарин стоял в сквере между Арсеналом и Первым корпусом, обдумывая ситуацию, сложившуюся за последние дни между ним и Таней. Хлопнула дверь подъезда, и на крыльце появилась Светлана с портфелем в руках.
– Алешка, ты что, заснул?
Прозевавший появление подопечной, Казарин привычным жестом поправил гимнастерку и сухо поздоровался:
– Здравствуйте, Светлана Иосифовна.
– Слушай, ты что – обиделся? Так это ты зря. Кстати, Вася звонил, передавал привет. Очень удивился твоему новому высокому назначению.