АЛЕКСАНДР
Шрифт:
В ходе работы с такой массой единообразных войск, возникла куча проблем, как в различных организационных делах, так и в снабжении. В частности, Владимир (младший брат Саши) на свой страх и риск внес ряд дополнений в форму, несколько доработав китель и ряд иных элементов снаряжения. Так, например, был унифицирован головной убор, который в полевой форме у всех чинов и родов войск был представлен кепи с козырьком по горно-егерскому типу. Изменения претерпели и сапоги, изготавливаемые из более грубой кожи с набивными шипами и подковками, снижающими износ обуви и улучшающими ее эксплуатационные качества. Помимо этого, снабдить все двадцать шесть тысяч человек парадно-выходной формой Владимир, стоявший начальствующим лицом при комплектовании частей корпуса, не смог. Причиной этому были слабость
Поэтому, Вова, находившийся уже около десяти лет под особым вниманием Саши, решил, что полевая форма намного полезнее парадно-выходной. А так как цесаревич кроме парадных комплектов ничего не утверждал, оставив на стадии эскизов, то поступал по своему усмотрению. Иными словами, он получил на выходе что-то вроде гармонической смеси германской полевой пехотной формы времен Великой Отечественной войны с формой РККА того же периода. Преимущественно перерабатывая заготовки старшего брата, делая упор на вопросах удобства, крепости и долговечности. Основным цветом летней формы стал хаки классического советского образца, уже примененный в свое время в учебном полку цесаревичем. Лишь в аэростатном батальоне был употреблен серо-зеленый оттенок, запомнившийся ветеранам по американской кампании.
Что же касается ремней, пряжек, фляжек, походных котелков, подсумков, малых пехотных лопаток, стальных шлемов и прочего имущества, выпускаемого предприятиями цесаревича, то подобного добра было в избытке. Получилось не только полностью снабдить части будущего корпуса, но и на складе большие запасы создать.
На роль командующего будущим корпусом изначально претендовал великий князь Владимир Александрович, но Саша не желал пока его ставить на такую должность, резонно опасаясь того, что семнадцатилетний парень просто не справится. О чем Вове и было сказано. Тот, вероятно, видя перед глазами Сашу, проецировал его успех на себя, но зря. Цесаревич отлично понимал, что семнадцать лет - это семнадцать лет и если в юноше не сидит сознание взрослого мужика, то и пытаться даже не стоит. Однако видя, что парень обиделся, не считая принятое решение справедливым, Саша был вынужден устроить достаточно серьезные штабные игры, в ходе которых брат сам отказался от своего желания, осознав, что не справляется.
Впрочем, если не лукавить, то там никто из участников с ними в полном объеме не справился, так как Александр слишком увлекся и стал вспоминать боевые операции времен Первой мировой войны, вместо того, чтобы выдумывать. Как понимает уважаемый читатель, до такого уровня военное искусство еще не развилось даже при активной помощи цесаревича, а потому сотрудники штаба практически постоянно не справлялись с поставленными перед ними задачами.
Подобное обстоятельство и необходимость готовить в будущем военных офицеров достаточно высокого уровня квалификации для командования всем спектром тактических и стратегических войсковых соединений от роты до фронта, потребовали от цесаревича того, чем он раньше никогда не занимался - написания военной доктрины.
К работе пришлось подойти очень основательно, так как предстояло серьезно переработать все уровни организации в войсках - от пехотного звена до штаба армии и фронта. Причем важным моментом было то, что к формализации армии в духе Фридриха Великого цесаревич не стремился, отдавая предпочтению осознанности каждого бойца на поле боя, вне зависимости от его звания и должности. Каждый участник этой военной машины должен был понимать свое место и роль в отведенном сценарии, даже если она явно не называлась. Само собой, это было бы невозможно без высокой выучки личного состава и полноценного взаимодействия всех родов войск, задействованных в операции, то есть, брал ориентир на общевойсковую операцию, как базовую философию в планировании и проведение любых наступательных и оборонительных мероприятий.
В условиях 60-х годов XIX века подобные вещи приходили в голову единицам, причем, как правило, не носящим погоны. Однако Астафьев, его нынешний ректор военно-инженерной Академии, к счастью, был одним из них, выступая в своих работах с аналогичными требованиями.
Отдельным вопросом шла артиллерия. На вооружение вновь сформированных частей Московского корпуса пока поступали 4-фунтовые нарезные медные пушки образца 1860 года конструкции Маиевского. Как раз те самые орудия, которые сопровождали Александра в его американском походе и так его расстроившие недостаточной мощностью снаряда и крайним неудобством эксплуатации. Настолько, что он выбил из правительства Конфедерации более совершенные, хоть и менее надежные полевые пушки Армстронга, заряжаемые с казны.
Поставки орудий Маиевского было вынужденной мерой, так как артиллерийским расчетам нужно было учиться стрелять из нарезных орудий. Собственно им вообще нужно было учиться стрелять, так как даже опытные артиллеристы, набранные по конкурсу из старых частей, обладали очень незначительными навыками подобного толка. Смешно сказать - прицельной стрельбе никто никого не учил, ограничиваясь смешными демонстрациями, вроде пальбы по огромным щитам с малой дистанции. Поэтому, Александр не стал кривиться от этого медного убожества и, быстро выделав их в нужном объеме, гонял расчеты в хвост и гриву.
Огневая подготовка непосредственно сводилась к двум упражнениям: стрельбе гранатой, как прямой наводкой, так и с закрытых позиций по корректировщику, в том числе и расположенному на аэростате. Причем интенсивность стрельб ограничивалась только лишь объемом производства достаточно сложных снарядов с цинковыми направляющими, изготовление которых легло лишним грузом на патронный завод 'Калибр'.
И все это проходило на фоне того, что с разработкой и наладкой выпуска перспективной полковой 93-мм гаубицы имелись серьезные и достаточно многочисленные проблемы. Начиная от качества и сортов сталей и закачивая обычной инженерной работой, связанной с конструированием тех или иных деталей. Гаубица такого калибра и массы никак не склеивалась, а посему, цесаревич принял вынужденное решение о временной приостановке разработки данного орудия и переходу к созданию, на базе уже существующих наработок, легкой короткоствольной пушки калибра 73,78-мм (то есть, в обиходе 74-мм или 4 новых дюйма). К слову сказать, калибры выбирались не абы как, а по составленной лично цесаревичем таблице периодических значений R20, выступающей очень важным элементом в вопросах стандартизации разработки и производства.
В сущности, все необходимые узлы и компоненты, необходимые для создания 74-мм короткоствольной полковой пушки уже имелись, так как были разработаны в ходе конструирования 93-мм гаубицы. Тем более что из-за серьезного снижения отдачи, вызванного уменьшением калибра, эти детали можно было даже облегчить, сохранив достаточную прочность и жесткость.
Легкий стальной лафет с трубчатыми раздвижными станинами позволял дать орудию угол горизонтального наведения в тридцать градусов, что решительно повышало оперативность так называемого 'маневра огнем'. Короткий ствол длиной всего двенадцать калибров и противооткатное устройство, состоящее из гидравлического тормоза и пружинного наката, позволяло не только уложиться в сто тридцать пять килограмм качающейся части, но и обеспечить очень приличный угол вертикальной наводки - до пятидесяти градусов. Вся эта конструкция была поставлена на стальные, штампованные из цельного листа колеса с бескамерным резиновым ободом. А соединялa их общая стальная ось, поставленная на баббитовые вкладыши, что серьезно повышало и прочность, и мобильность. А легкий щиток в стиле знаменитой немецкой противотанковой пушки Pak35, защищал расчет от всех существующих пуль стрелкового оружия. Завершало это технологическое решение оптическое прицельное приспособление, собранное в один узел с ручками горизонтального и вертикального наведения, что серьезно облегчало наведение орудие. В сущности, эта конструкция была технологическим прорывом для эпохи, опережая свое время на тридцать-сорок лет, а то и более.