Александр Первый
Шрифт:
— Вы князя Валерьяна очень не любите? — заговорила по-французски, как всегда о важных делах.
— Нет, отчего же? За что мне его не любить?.. — начал он и не кончил; по тому, как спрашивала, почувствовал, что нельзя лгать.
— Я его мало знаю, — прибавил, помолчав: — но, кажется, не я его, а он меня не любит…
— Неправда! Если меня, то и вас любит, будет любить, — проговорила, глядя ему в глаза тем взглядом, который, казалось ему, видел в нем все и все обличал.
— А ты что о нем вспомнила?
— Хотела просить: позовите
— Сейчас?
— Нет, потом…
Он понял, что «потом» значит: «когда умру».
— Сделайте это для меня, обещайте, что сделаете.
— О чем же нам с ним говорить?
— Спросите, узнайте все, что он думает, чего хочет… чего они хотят для блага России… Ведь и вы того же хотите?
— Кто они?
— Ты знаешь, — кончила по-русски: — не спрашивай, а если не хочешь, не надо, прости…
Да, он знал, кто они. Какая низость! Восстановлять дочь против отца, ребенка больного, умирающего делать орудием злодейских замыслов. Вот каковы они все! Ни стыда, ни совести. Травят его, как псы добычу, окружают, настигают даже здесь, в последней любви, в последнем убежище.
А она все еще смотрела ему в глаза тем же светлым, всевидящим взором; и вдруг почувствовал он, что наступила минута что-то сказать, сделать, чтоб искупить вину свою, — теперь, сейчас или уже никогда — поздно будет.
— Хорошо, — сказал он, бледнея: — поговорю с ним и все, что могу, сделаю.
Радость блеснула в глазах ее, живая, земная, здешняя, как будто из недосягаемой дали, куда уходила, она вернулась к нему на одно мгновение.
— Обещаешь?
— Даю тебе слово.
— Спасибо! Ну, теперь все, кажется, все. Ступай…
В изнеможении опустилась на подушки, вздохнула чуть слышным вздохом:
— Перекрести.
— Господь с тобою, дружок, спи с Богом! — поцеловал он ее в закрытые глаза и почувствовал, как под губами его ресницы ее слабо шевелятся — два крыла засыпающей бабочки.
Подождал, посмотрел, — дышит ровно, спит, — пошел к двери, остановился на пороге, оглянулся: почудилось, что она зовет. Но не звала, а только смотрела ему вслед молча, широко раскрытыми глазами, полными ужаса; и ужасом дрогнуло сердце его. Не остаться ли?
Вернулся.
— Еще раз… Обними… Вот так! — прильнула губами к губам его, как будто хотела в этом поцелуе отдать ему душу свою.
— Ну, ступай, ступай! — оторвалась, оттолкнула его. — Не надо, полно, не бойся… Скоро вместе, скоро…
Не договорила или не расслышал он, только часто потом вспоминал эти слова и угадывал их недосказанный смысл.
Выйдя из комнаты, велел Дмитрию Львовичу, если что случится ночью, послать за ним фельдъегеря. Сел в коляску, давно у крыльца ожидавшую, и уехал в Красное.
На следующее утро проснулся поздно. Посмотрел на часы: половина восьмого, а маневры в девять. Позвонил камердинера, спросил, не было ли за ночь фельдъегеря. Не было. Успокоился. Напился чаю в постели. Торопливо умылся, оделся, вышел в уборную, где ожидали бывший начальник
Вглядываясь украдкою в лица, государь тотчас догадался, что от него скрывают что-то.
— Quomodo vales? [53] — заговорил он с Тарасовым по-латыни, шутливо, как всегда это делал во время перевязки.
— Bene valeo, autocrator, [54] — ответил тот.
— А на дворе, кажется, ветрено? — продолжал государь с той же притворною беспечностью, переводя взор с лица на лицо, все тревожнее, все торопливее.
— К дождику, ваше величество!
53
Как здоровье? (лат.)
54
Хорошо, самодержец (лат.).
— Дай Бог. Посвежеет — людям легче будет.
И, быстро обернувшись к Волконскому, который стоял у двери, опустив голову, потупив глаза, спросил его тем же спокойным голосом:
— Какие новости, Петр Михайлович?
Тот ничего не ответил и еще ниже опустил голову.
Виллие странно-внезапно и неуклюже засуетился, подошел к государю, осмотрел ногу его и сказал по-английски:
— Прекрасно, прекрасно! Скоро совсем здоровы будете, ваше величество!
— До свадьбы заживет? — усмехнулся государь, вдруг побледнел и, все больше бледнея, посмотрел на Виллие в упор.
— Что такое? Что такое? Да говорите же…
Но и Виллие также не ответил, как Волконский. В это время Тарасов надевал осторожно ботфорт на больную забинтованную ногу государя. Государь оттолкнул его, сам натянул сапог, вскочил, схватил Виллие за руку и тихо вскрикнул:
— Фельдъегерь?
— Точно так, ваше величество, только что прибыл…
И с решительным видом, с каким во время операции вонзал нож, подтвердил, что уже прозвучало в безмолвии:
— Все кончено: ее не существует.
Государь закрыл лицо руками. Тарасов перекрестился. Волконский, отвернувшись в угол, всхлипывал.
— Ступайте, — проговорил государь, не открывая лица.
Все вышли. Думали, маневры отменят. Но через четверть часа послышался звонок из уборной. Туда и назад и опять туда пробежал камердинер Мельников, неся государеву шпагу, перчатки и высокую треугольную шляпу с белым султаном.
Минуту спустя государь вышел в приемную, где ожидали все штабные генералы, начальники дивизии, батальонные командиры, чтобы сопровождать его на военное поле. Вступив с ними в беседу, он предлагал вопросы и пояснял ответы с обычною любезностью.