Александр II
Шрифт:
– Митька, вели заложить экипаж, катим к Тотлебену…
В штабе отряда обложения горели свечи, не смолкал телеграф.
Тотлебен давал указания. Предположение о дне и месте прорыва подтверждалось. Скобелев телеграфировал: схвачен заблудившийся турецкий солдат. Он рассказал: османы покинули Кришинский редут. Высланные Скобелевым охотники подтвердили правдивость солдатских слов, а костры, горевшие на позициях, – обман, дабы ввести русские войска в заблуждение.
Прибыл, к неудовольствию Тотлебена, главнокомандующий. Эдуард
– Значит, вы не считаете это отвлекающим манёвром? Хорошо. В таком случае, какие силы противостоят сегодня Осману?
– Ваше высочество, на решающем участке блокады сосредоточено пятьдесят девять батальонов, остальные соединения приведены в боевую готовность.
– Вы считаете достаточным, чтобы остановить Османа?
– Не только остановить, но и разгромить.
– Когда намерены выехать к Ганецкому? Кажется, вы убеждены, что именно там Осман-паша задумал нанести удар? Не так ли, Эдуард Иванович?
– Как только получу сведения от Ганецкого о начале боя, так и отправлюсь.
– Поедем вместе.
– Как вам угодно, ваше высочество.
У села Дольнего Метрополя, на вершине холма генерал Ганецкий оборудовал обсервационный пункт. Дежурные гренадеры не отрывают глаз от зрительной трубы, вглядываются. Увеличительные стёкла приближают Плевну, вражеские редуты, чёрное месиво дорог, голые холмы. Невесёлая, унылая картина.
– Пахомов, ась, Пахомов, – хрипит гренадер товарищу, – ну как, не двинется Осман? Мы его здесь выглядываем, а он в ином месте вынырнет?
– Могёт. Турок, он и есть турок.
Внизу, у подножия холма, зевал от скуки старший поста, прапорщик. Подняв голову, выкрикнул:
– Не видать ли какого передвижения?
– Никак нет!
В стороне от холма траншеи, снуют гренадеры.
– Господин прапорщик, –крикнул один из наблюдателей, –обоз показался!
– Велик?
– Считаю!
Когда подводы проехали, прапорщик вскочил на коня, погнал в штаб корпуса…
– Ветер-то продувает, Пахомов, – хрипит гренадер. – Ровно жёнка постылая.
Подняли гренадеры воротники шинелей, папахи на самые уши надвинули. Прапорщик возвратился не скоро, сердито бросил:
– Не слишком поверили, сомневаются…
Ночь минула. С утра к Дольнему Метрополю прибыл генерал Ганецкий, сошёл с коляски, потёр ладони:
– Вот мы их пушками прощупаем.
И поднялся на обсервационный пункт. Прапорщик доложил:
– Ваше высокопревосходительство, наблюдается оживление противника. Передвижение пехоты и конных. Путь держат по шоссе от города к предмостным береговым укреплениям.
Генерал прильнул к трубе, смотрел долго, хмыкал, брюзжал старчески. Потом спустился с холма, направился к позициям, занятым гренадерами, прошёлся вдоль траншей, остановился.
– Ежели турок ринется, драться до подхода резервов, позиций не сдавать!
– Постоим, ваше высокопревосходительство! –
Раскатисто ударили батареи корпусов. Снаряды рвались на редутах, за дальними холмами. Генерал повернулся к Плевне. Турки не отвечали.
– Никак ошиблись, велите прекратить обстрел.
Направился к стоявшей поодаль коляске. Конная охрана села в сёдла. Едва тронулись, как турецкие батареи с редутов накрыли траншеи гренадеров. Уже в штабе Ганецкий сказал генералу Манькину-Неустроеву:
– Контузию от турка получил, уши заложило. Однако не убеждён, на каком участке прорываться будет Осман-паша. Весьма возможно, замеченное передвижение на нашем участке лишь обманное.
– Но мы должны быть готовы. О чём я и уведомил командиров охранительных линий.
– Естественно. Особо обратите внимание генерала Мантейфеля. Его охранительная линия шестого участка настораживает.
Разъезд эскадрона гусар, по счастливой случайности, выехал к реке. Сгущались сумерки. Холмы скрывали берега с наведёнными мостами.
Все прежние попытки разведчиков пробраться через цепи турецких аванпостов кончались неудачами.
Разъезд спешился. Старший, передав повод товарищу, выждал темноты. На реке чутко. Хорошо слышны говор, крики, шум.
Старший снял шинель, перекинул через седло, а сам, сначала короткими перебежками, потом по-пластунски, ужом прополз мимо аванпоста, выбрался к шоссейной дороге. Двигались колонны пехоты, конные, тянулся обоз. Проскакал со свитой какой-то высокий турецкий чин…
Той же дорогой старший возвратился к разъезду. Вскочив в сёдла, гусары поскакали в эскадрон. Майор Кареев, командир эскадрона гусар, выслушав донесение старшего разъезда, немедля отправил записку генералу Мантейфелю. Тот не спал, ждал сообщения. Прочитав донесение Кареева, Мантейфель тут же сообщил дежурным полков, а те начальникам Дольне-Дублянского и Метропольского отрядов.
Мантейфель срочно нарядил офицера связи к генералу Свечину с предложением сменить на его участке четырёхфунтовые батареи девятифунтовыми. Свечин обещал к рассвету прибыть на позиции Мантейфеля.
Тем часом Мантейфель и Кареев лично выехали к реке, убедились в правдивости данных разъезда.
Начальник Метропольского отряда генерал Данилов сообщил телеграммой Ганецкому: «…от Копаной Могилы слышен шум у моста и движение орудий из Плевны по шоссе к мосту».
Возвратившись, Мантейфель заверил по телеграфу штаб Гренадерского корпуса, что вверенные ему блокадные отряды готовы дать отпор туркам, если те попытаются пробиться на его участке.
Отдав необходимые распоряжения, Мантейфель связался с генералом Ганецким. Тот ответил по телеграфу: турки оставили Кришинский редут, и две их бригады выступили в направлении мостов, о чём он, Ганецкий, уведомил Свечина и Данилова, потребовав от них принятия конкретных мер.