Аламут

Тарр Джудит

А если нет, стояло за этим, то с тобой поступят так, как ты того заслуживаешь.

Айдан оглянулся. Его мамлюки смотрели, настороженные и напружиненные, словно звери. Только один или двое могли понять то, что было сказано, но все они понимали выражение лица и голоса, и узнавали враждебность, чувствовали ее. Госпитальеры терпеливо ждали, но их терпение грозило лопнуть, и уже скоро. Позади, там, куда они намеревались отвезти его, был их замок.

Замок находился внутри запретного круга, у дороги, которая вела почти прямо в Масиаф. Айдан прикинул тяжесть и количество человеческих сознаний и силу, которая оставалась

у него, чтобы скрыть свою чуждость. Вполне возможно, ее окажется достаточно.

Он послал благодарственную молитву доброму ангелу, который поставил на его пути госпитальеров, и сказал:

— Я буду счастлив воспользоваться вашим гостеприимством.

Они приняли это за иронию. У него пропало всякое желание посвящать их во что-либо. Он позволил им окружить его маленький отряд, удерживая своих сорвиголов от оскорблений, сдерживая их словами и взглядами. Тимур был достаточно отважен, чтобы высказать то, что думали они все, яростно, но почти шепотом:

— Но мы же пленники!

— Гости, — возразил Айдан с царственной уверенностью, — и союзники.

Никто из них не верил в это. Но все сохраняли спокойствие. Их не обезоружили, и они заметили это. Они просто предпочли бы ехать куда угодно, но только не туда, куда вели их госпитальеры.

А они были внутри запретного круга, и не видели этого, и не беспокоились об этом. Айдан, окруженный ими, не мог избежать этого. Он был соломинкой в потоке воды, вращавшей мельничное колесо; и не имело значения, что он хотел пройти сквозь стену. Всего его могущества было недостаточно, даже притушенного, даже похороненного глубоко в человеческом сознании, даже заглушенного почти до забвения. Он не был достаточно могуществен. Он не был достаточно искусен. Он не выдержит. Он бросится прочь. Он…

И как раз тогда, когда он понял, что не вынесет этого, когда казалось, что мозг закипает в черепе, а по жилам течет расплавленный свинец, стена треснула, прогнулась и в мгновение ока рухнула.

Он прошел. Он тяжело навалился на переднюю луку седла и на долгий миг повис так, борясь с тошнотой и головокружением.

Его воины смотрели на него, начиная тревожиться. Айдан с усилием выпрямился и утер лицо. Позади них запретный круг восстанавливался сам собой. Никто не высылал погоню; ни единый знак на земле или в небе не указывал, что строитель защиты заметил ее разрушение.

Айдан засмеялся — радостно и вызывающе — и пустил лошадь легким галопом.

Он с радостью оставил бы свой эскорт и направился бы прямо по дороге в Масиаф, но какие-то остатки предусмотрительности удерживали его от этого. Близилась ночь; его лошадь устала. Так же, как и он сам, если говорить начистоту. Какая разница, остановится ли он на отдых в лагере или в твердыне госпитальеров?

Для Арслана и его товарищей это был Хисн аль-Акрад, Замок Курдов; но для франков — Крак де Шевалье, Крак Рыцарей, охранявший границы Триполи. Он уже вырисовывался на скале, стена и башня, защита и оплот, суровый и неприступный. Ничто на Западе не могло соперничать с ним; и ничто из того, что Айдан видел на Востоке.

На фоне печального неба замок был прекрасен, прекрасен и ужасающ. Но Айдан не испытывал страха перед ним. Это был не Масиаф.

Его мамлюки пытались подражать его спокойствию. Даже когда проходили под гулкой

аркой ворот. Даже во внутреннем дворе, на котором мог бы разместиться целиком какой-нибудь французский замок, где они оставили лошадей и, наконец, сдали свое оружие. Айдан позволил угрюмому сержанту обезоружить и обыскать его, сказав с трудно давшейся ему небрежностью:

— Сообщите, куда вы положите оружие. Я хочу впоследствии получить его обратно.

— С этим обратитесь к кастеляну, — ответил сержант. Он передал кинжалы и меч Айдана брату-мирянину, и повернулся к своему командиру:

— Чисто, сэр.

Рыцарь кивнул. Он уже снял шлем и сбросил наголовник на плечи, открывая обветренное лицо без возраста, седеющие коротко стриженые волосы, обрамляющие тонзуру, и бороду, отрощенную длиннее, чем было в обычае у монахов-воинов. Здесь, в своей твердыне, среди своих людей, он мог немного расслабиться и позволить себе подумать — что если эта дорожная неожиданность сказала правду?

— Ты пойдешь со мной, — сказал он, по-прежнему не оказывая уважения и не называя титула, но и не проявляя враждебности.

Айдан не двинулся с места.

— Один?

Рыцарь слегка нахмурился.

— Можешь взять с собой еще одного.

— А остальные?

Тот еще больше помрачнел.

— Они останутся под присмотром.

— Как гости?

Айдан шел по узенькой и опасной дорожке, и знал это. Но казалось, что госпитальер не усматривает причины для гнева.

— Как гости, — согласился он. — Пока вы не докажете обратного.

Айдан учтиво склонил голову. Потом сказал по-арабски своим мамлюкам:

— Я пойду с этим человеком. Вы гости. Ведите себя соответственно, иначе будете отвечать передо мной. Райхан, идем.

Он, как и они, осознавал, что его слова и их повиновение будут замечены и взвешены. И поэтому они поклонились все разом, изящно и гордо, и без малейшего неповиновения, и пошли туда, куда вели их слуги госпитальеров. Райхан остался. Он желал громко заявить о том, что недостоин, но был слишком горд, чтобы высказать это перед столькими франками. Айдан обнял его рукой за плечи и усмехнулся.

— Ну, братишка. Покажем этим людям, из чего мы сделаны?

Райхан распрямил спину. Он никогда не забудет, что оказался плохим стражем именно тогда, когда случилось несчастье, но он уже учился прощать себя. Айдан удовлетворенно улыбнулся. Он отпустил юношу, и тот занял место телохранителя в одном-двух шагах позади Айдана. Они пошли за своими проводниками во внутренние покои замка.

Восточный обычай сохранялся даже здесь, где рыцари Господа несли стражу против сарацинов. Хотя простота голого камня и сумрачные коридоры целиком принадлежали западному монастырю, здесь были и признаки более утонченного мира: ковер, драпировки, часовня с алтарем, покрытым византийским шелком. Айдану была предложена ванна, потом еда, напитки и свежие одежды. Он отлично знал, что все это будет отменно. Он с сердечной радостью принял вино, остерег Райхана от свинины, запеченной с пряностями, предоставив ему угощаться хлебом, бараниной и чистой водой. Но Райхан позволил слуге облачить его во франкские одежды, получая от этого озорное удовольствие, которое он разделял со своим господином. Айдан видел в Иерусалиме юных лордов, которые носили куртки и узкие штаны менее уверенно, чем этот сорванец, и с меньшим изяществом.