Аламут
Шрифт:
Или убить ее.
Нет. Тогда она потеряет его совсем и навсегда.
Сайида вернулась, нагруженная яркими цветами: прозрачнейшие шелка, собранные прихотью Марджаны.
— Нет, — встревоженно сказала Марджана. — Я этого не надену.
— Ты хочешь его или нет?
Марджана прикусила язык.
— Но это …
— Так и можно дать ему понять, что ты женщина. Мужчины не понимают слов, разве ты не заметила? Им надо показать.
— Если он только потрудится заметить, — пробормотала Марджана.
— Когда я закончу тебя принаряжать, он заметит. А сейчас стой спокойно.
Женщины что-то затевали. Когда Айдан
— Поиграй с ним.
Он с радостью повиновался ей. Он пошел умыться, потом передумал и вымылся весь, заодно искупав и Хасана. Где-то посреди купания его сила уловила подергивание, слишком быстрое, чтобы его распознать и слишком легкое, чтобы быть уверенным. Но когда он вышел из бассейна, его бедуинские одежды исчезли, а вместо них лежали шелка, лен и муслин сарацинского принца, а поверх всего халат с драконами.
Он мог бы потребовать свою одежду назад, но решил сыграть в их игру. Он надел все, что от него ожидали, и наблюдавший за этим Хасан явно высоко оценил зрелище. Вся одежда была белой и золотой, не считая халата; туфли и шапочка были украшены рубинами, пришитыми золотой нитью.
Когда Айдан потянулся за шапочкой, под рукой у него оказалась шкатулка. Он подавил первый порыв. Осторожно, хотя он не чувствовал опасности, он откинул крышку. Драгоценности — по крайней мере, ими можно было бы выкупить из плена принца, рубины, жемчуга, золото и алмазы.
— Этого слишком много, — сказал он воздуху.
Воздух не ответил.
Айдан поколебался, но блеска камней было более чем достаточно, чтобы сломить сопротивление. Он выбрал кольцо — рубин в золотой оправе — и браслет с узором в виде лошадей и всадников в охотничьей одежде. Остальное он оставил. Он и так выглядел достаточно пышно.
Он осторожно вышел в зал. Лампы были зажжены, скатерть разложена, на ней расставлены серебряные блюда. По-прежнему не было ни следа Марджаны. Сайида подхватила Хасана и унесла его прочь, задержавшись на миг, чтобы отдать дань великолепию Айдана. Ему польстило то, как она остановилась, полуобернувшись, широко раскрыв круглые карие глаза.
Он сел на подушку, приготовленную для него. Он не знал, каких мыслей или действий от него ожидали.
Не считая трапезы. Он приступил к ней охотно, если не совсем с радостью. Сайида молча ждала; сознание ее было безмолвно. Лицо, как всегда, закрыто от него.
— Пожалуй, ты можешь подумать, — обратился он к ней, — что сейчас на мне навешано состояние целой семьи.
Она спокойно продолжала наполнять его чашу вином с медом. Когда она отложила черпак, то, казалось, пришла наконец к решению. Она откинула вуаль.
Она была похожа на Исхака. Тот же профиль, тот нос с легкой горбинкой; даже, неожиданно, та же улыбка. Айдан полагал, что сарацин назвал бы ее обычной. Он находил ее весьма красивой.
Он так и сказал; она неистово покраснела.
Он никогда не ел достаточно для человека, хотя сегодня он пытался. После он помог ей убрать со скатерти; ей не нравилось, когда он это делал, особенно сейчас, когда она помнила его титул, но она приучилась мириться с этим. Она едва не выгнала его из кухни, когда он хотел было приступить к мытью посуды — «В этой одежде!» Она была в ужасе. Она также твердо намеревалась оставаться с ним, чтобы сохранить
Даже сквозь завесу вокруг ее сознания он мог почувствовать растущее в ней волнение. Она снова наполнила его чашу.
— Ты не сможешь напоить меня допьяна, знаешь ли, — сказал он.
— Я и не думала, что смогу, — спокойно ответила она.
Это было правдой — то, что вино не могло опьянить его, но оно могло согреть его и развязать узлы в его мускулах. Он осушил чашу, пригубил другую. Это было доброе вино.
Лампы потускнели. Сайида извлекла откуда-то из складок одежды свирель. Она приложила ее к губам и начала играть. После нескольких тактов вступил барабан, легкая и быстрая дробь.
Айдан не почувствовал ни страха, ни опасения, только какое-то ленивое предвкушение. Вино исчезло. Он вытянулся, опершись на локоть, решив насладиться тем, что приготовили для него эти заговорщицы.
Сначала была только музыка, очень древняя. Вероятно, персидская, и древнее, чем ислам. Все лампы угасли, кроме светильника, горевшего рядом с ним. Тени были черными, непроницаемыми даже для его глаз.
Марджана вышла из самой черной тени, не танцуя, не совсем: просто ставя на пол ступни с изысканной точностью. Они были босыми, чуть подкрашенными хной поверх белизны. Над ними мерцали самоцветы и позванивали крошечные колокольчики. Ее шаровары были из шелка столь же зеленого, как и ее глаза, прозрачного, как паутинка. С ее широкого кушака свисали сотни колокольчиков, каждый на длинной золотой нити. Одеяние было зеленое с золотом. Руки ее были обнажены и увешаны драгоценностями. Волосы были спрятаны под покрывало зеленого, как море, шелка. Придерживал покрывало венчик из золота, с которого на шелковых лентах свисали золотые монеты. Изумруды сияли в ее ушах, но ее глаза были ярче изумрудов. На ее поясе висел кинжал.
Если он должен сейчас умереть, он был бы рад этому. Он улыбнулся. Казалось, она вообще не видит его. Она застыла; голова ее откинулась назад. Музыка убыстрилась. Марджана начала танцевать.
«Есть такая история, — произнес негромкий голос; голос Сайиды. И все же музыка свирели звучала, не прерываясь. — Ее рассказывают на базарах Каира и Дамаска; ее поют при дворах Багдада. О том, как некогда жил человек, который проведал страшную тайну, о пещере с сокровищами, принадлежащей сорока разбойникам; и он обманул их и завладел их богатствами, и один из них умер за это. И это чудесная история, и истинная, как может свидетельствовать Аллах, но мы не услышим ее здесь.
Нет, моя история есть история о бедняке, который ныне стал принцем, и о самом жестоком из разбойников, который был их атаманом. Слежкой, хитростью и магией, в пылу своего мстительного гнева, он узнал имя человека, который ограбил его и убил его подручного, и атаман поклялся уничтожить этого человека и вернуть сокровище.
И вот в один день в дом бедняка, который стал принцем, пришел некто: купец издалека, чужой в том городе, торговавший прозрачным оливковым маслом; и с ним был караван мулов, нагруженных огромными кувшинами, полными масла. Наш принц был рад предоставить ему ночлег, ибо разве не сказано, что каждый человек должен простирать милосердие на брата своего? И будучи гостеприимным хозяином, он предложил своему гостю все, чем располагал в своем доме. Купец был благодарен за гостеприимство, но принял только одно: разделить с хозяином хлеб и соль. Он сказал, что дал клятву; он просит прощения, но он не осмелится нарушить ее. Хозяин дома был рад услужить гостю, ибо тот был прекрасный собеседник, разумный и мудрый.