Акведук на миллион
Шрифт:
— Кто ж ему даст?! — с возмущением повторил я. — Поло, ты же сам видишь, на что он способен ради власти! Волей случая удалось предотвратить отравление воды…
— Аракчеев тут ни при чем, — стоял на своем граф Строганов. — Вся эта затея — инициатива его прихвостней. Уверен, они не посвящали его в свои замыслы. Он никогда бы не дал им согласия.
Спор мог продолжаться бесконечно, каждый оставался при своем мнении. Ближе к вечеру вернулся Яков, и мы собрались к моей тетушке в Большой Харитоньевский переулок. Поло любезно предоставил
— Послушай, дружище, — сказал Яков, подойдя к карете, — у меня впечатление, что кучер наш не вполне трезв.
Я посмотрел на мужика, лицо которого заросло бородой так, что глаза едва виднелись, но блестели чересчур весело. Потянув носом, я почувствовал крепкий запах водки.
— Смотри, любезный. — Я погрозил кучеру кулаком. — Если что, в морду дам, так вмиг протрезвеешь!
— Не извольте сумлеваться, барин, — развязно прогудел кучер, — довезу в лучшем виде!
— Ладно, поехали. — Я подтолкнул Якова к карете.
Возница выкрикнул что-то нечленораздельное, но залихватское, и карета тронулась в путь.
Возле дома графини Неверовой я заметил мальчонку, арапчонка лет трех от роду.
— Эх, тетушка, тетушка! Девятнадцатый век на дворе, а она все живет, как диковатая помещица! Вечно у нее полон дом приживалок! Вот теперь арапчонка завела!
Вдруг из сумерек появилась благообразного вида старушка.
— Саша, Сашенька! — кликнула она арапчонка, схватила его за ручку и повела в соседний особняк.
— А-а-а, это дом князя Юсупова, — пояснил я Якову. — Тот еще ретроград! Что за прихоть — завести себе живого ребенка, точно собачонку!
— Да, может, этому арапчонку здесь в неволе слаще, чем на родине, — возразил отставной штабс-капитан.
— Хорошо, но там его естественная среда! — не соглашался я. — Вот он вырастет, что Юсупов будет делать с ним?
— Может, женит, как царь Петр арапа женил, — выдал Яков.
— Эх, все бы им в скоморохов играть! — вздохнул я. — Ладно, пошли. Будет тетушке сюрприз.
Мы поднялись по ступенькам, и я постучал в дверь. Послышался шум, забубнили чьи-то не вполне трезвые голоса, проскрежетали засовы, и перед нами возник Егорыч.
— Батюшка, Андрей Васильевич! — обрадовался он. — А я знал! Знал-с, что вы придете! Вот-с и слуга ваш, мусье, давно уж туточки-с!
— Бросил, французишка, хозяина, — буркнул я. — Ладно, Егорыч, веди к графине.
Старый слуга, подволакивая левую ногу, поковылял в глубь дома. Мы пошли следом. В передней комнате на сундуках, как обычно, отдыхали оборванцы. Один приживала приподнялся при нашем появлении — посмотреть, кто их покой потревожил.
— У-у-у, канальи! — прорычал я и пнул сундук.
Горемыка что-то обиженно замычал пакостным голосом.
— Графиню отличает воистину христианское милосердие, — с уважением произнес Яков. — Призрение нуждающихся — святое дело…
— Как бы эти презренные однажды ночью не перерезали горло ей и Лизаньке! —
Гостиная показалась мне на удивление пустой. Пожалуй, впервые я застал тетушку в одиночестве. Девицы-рукодельницы отсутствовали, и Лиза, вероятно, пребывала в своей комнате.
— Матушка! Марья Никаноровна! Граф Андрей Васильевич пожаловать изволили-с! Со своим-с другом! — доложил Егорыч.
— С другом? — Графиня окинула внимательным взглядом Якова.
— Тетушка милая, позвольте ваши ручки. — Я кинулся к ней и приложился к запястьям.
Графиня оттолкнула меня и отмахнулась, как от надоедливой собачонки. Она смотрела на моего спутника, а со мною нарочно избегала встречаться глазами.
— Тетушка милая, позвольте представить вам моего друга, — как ни в чем не бывало запел я. — Штабс-капитан в отставке Яков Иванович Репа…
— В отставке, — эхом откликнулась графиня.
— Яков посвятил свою жизнь благотворительности, заботе о нищих и обездоленных, — добавил я и, повернувшись к отставному штабс-капитану, продолжил: — Моя любимая тетушка графиня Мария Никаноровна Неверова.
Яков поклонился, глаза его излучали почтительный блеск. Я подумал, что при случае стоит у него поучиться воспламенять взгляд соответственно обстоятельствам.
— А что же это вы, милостивый государь, всегда с котенком на руках визиты делаете? — с некоторой брезгливостью промолвила тетушка.
— Прошу простить. — Яков потупил глаза, но одновременно потрепал Розьера за ушами. — Котенка подобрали мы еще в Тосне по пути из Санкт-Петербурга. Так и оставить негде, вот и ношу всюду с собою.
— Мода, что ли, теперь такая? — проворчала графиня. — Этот вот, — она кивком указала на меня, — тоже с котом своим пожаловал!
— Это я-то с котом?! — возмутился я.
Но в подтверждение тетушкиной правоты в гостиную вошел Нуар. Кот потерся о ноги Марии Никаноровны, а на меня посмотрел с презрением, выражавшим уверенность, что ничего хорошего от меня ждать не приходится. Затем он перевел взгляд на котенка у Якова на руках. Шерсть Нуара вздыбилась, он вспрыгнул на комод и застыл там дугой, словно внутри него взвели мощную пружину и она в любую секунду готова сорваться. Всем своим видом кот показывал, что отставному штабс-капитану не стоит спускать питомца с рук, а еще лучше — убраться подобру-поздорову вместе с конкурентом.
— А я, тетушка, хотел извиниться перед вами, — проникновенно залебезил я. — Испросить прощения, не сдержался давеча…
— А я вот слышала, — перебила меня графиня, — что ты состоишь в каком-то якобинском комитете при его императорском величестве?
Ее тон не предвещал ничего хорошего, но самолюбие во мне взяло вверх. Сознаваться в том, что ни в каком комитете я не состою, не хотелось.
— Отчего же — в якобинском? — спросил я с некоторым вызовом в голосе.
— Так, значит, состоишь?! — возмутилась Мария Никаноровна.