Актриса
Шрифт:
— Я рада. — И она закончила акт.
Я выбросил презерватив, полный спермы, в туалет.
Мне было тошно от себя, от нее, от всего на свете.
Четырнадцатого числа не месяца нисана, а сентября, актриса улетела.
И уже вечером я начал раскаиваться, что был несправедлив, неправ, невеликодушен.
Идиот. И лечения от этого заболевания нет. Даже у уролога…
25 сентября, в день ее рождения, я снял трубку и позвонил поздравить. Она была безразлична, холодна, флегматична и неприветлива.
Я позвонил позже, когда
Я умышленно не сообщил ей о сюрпризе, что через семь дней я прилетаю в Империю. Я хотел удивить ее и обрадовать.
Летать на американских самолетах совсем невозможно — большой бардак. Особенно, когда летишь через океан. Я летел и думал, думал и летел.
Но даже при всех своих измышлениях и фантазиях я не мог представить того, что ждало меня в Империи.
Осень, пожалуй, самая грязная, мрачная и тоскливая пора в столице. Жутко депрессивная.
Едва сбросив чемоданы в снятой в писательском доме квартире, я сел в снятую у поэта машину, который жил у меня в Нью-Йорке, и поехал в редакцию известного журнала, где готовили мое интервью с американским беллетристом-философом и хотели, чтобы я прочитал гранки.
Всех почему-то интересовали «5 интервью», где были мои беседы с Дали, Шагалом, Набоковым, Воннегутом, но никого не интересовали мои романы. Кроме Джорджа. Вернее, они интересовали, но с другой стороны. Издатели, главные редакторы мне так и говорили, что сегодня с прибылью (какое милое слово по отношению к литературе) можно издавать только детективы и эротику, а у меня нет ни того, ни другого. А при нынешних коммерческих ценах на бумагу никто без прибыли издавать не будет.
C’est la vie.
В шесть вечера я окончил читать гранки и, отягощенный количеством подаренных журналов, вышел на волю. Уже стало мрачно, темно, дул пронизывающий ветер, пробирая до костей. Сверху, с неба, накрапывал не то что дождик, а какая-то мокрая мразь. И все норовил в лицо. Машину, как ни странно, никто не украл. Хотя меня предупреждали, что теперь в Империи воруют всё. И воруют все.
Я поехал в снятую квартиру, сбросил мокрую одежду и встал под горячий душ. Я простоял под ним полчаса. Думая.
Поговорив с еще одним редактором и договорившись о встрече на завтра, я включил телевизионный ящик. И неожиданно увидел милую фигуру: шла реклама, картина называлась «Ловушка для кошки». И у кошки была обалденная фигура с тонкой талией и абсолютно обнаженной спиной. Ее показывали практически голую, в тоненьких прозрачных бикини. Главную роль в картине играл мой бог, кумир и лучший актер Империи Ипатий Платиновый. С которым мы пили, гудели и бузили в мой приезд год назад. И с которым меня познакомила дочь писателя. Только два актера в мире стояли с ним на одной ступени или он с ними — Оливье и Стайгер. Особенно, когда касалось шекспировских ролей.
Я снял трубку и набрал его номер. Мы договорились встретиться
Я старался не думать, выключаясь на диване после двадцати пяти часов неспанья, что в этом же городе, в квартире, где-то в центре, существует Тая. И ее телефон состоит из семи цифр. Стоит только набрать 299-…
Я проснулся в шесть утра в какой-то тревоге, с предчувствием чего-то тошнотворного и страшного. За окном лил дождь. В восемь утра позвонила милая хозяйка, жена старейшего поэта Империи, и спросила, что мне принести на завтрак.
Я был очень тронут и, справившись с комом в горле, поблагодарил, сказав, что ничего.
В двенадцать дня я встречался с Михаилом Малиновым в его издательстве-редакции. Я должен был вручить ему рукопись «После Натальи» — для рассмотрения.
Выпив пустой чай, я стал смотреть в окно. Замкнутый двор пустынного сада, облетевшие деревья, неуют осени.
Машина стояла в гараже, и, хотя гаражные были предупреждены, вывели ее только после взятки. Причем в аборигенной валюте брать не хотели.
— Алексей, заходи. — Малинов протягивает мне руку, две секретарши в приемной стоят навытяжку.
Я огляделся в просторном кабинете с большими окнами и уютным письменным столом. За нами бесшумно закрывают двойные двери. Я дарю ему пару галстуков: он нравится мне, честный, прямой, открытый. Хотя я понимал, чтобы вести журнал и издавать, да еще когда Империя перестраивалась, — в душе — он должен быть делец. Со мной он всегда был предельно откровенен, и я обожал слушать, когда он говорил, как дед его в деревне предсказывал Апокалипсис. Миру и не только Империи.
— Катимся на космической скорости, — продолжал Михаил Малинов. — Ты посмотри, что сделал Президент, собственноручно разрушил военно-промышленный комплекс, который приносил нам триллионы долларов. Убил золотого гуся, чтобы получить в Германии — Почетного гражданина. А чем он народ собирался кормить — как Христос — семью хлебами?!
— Но он освободил вас от рабства. Сегодня — никого не сажают.
— Алексей, наш народ лучше будет сытым рабом, чем свободным голодным. Вы этого там, на Западе, не понимаете. Они жили века под ярмом. Зачем менять?.. Ладно, давай о тебе. Как долетел? Я помню, ты мне говорил, как любишь летать.
— «Любовь во мне угасла не совсем…»
Я положил на стол машинопись с длинными страницами «После Натальи».
— Ты хочешь, чтобы я это прочитал?
— Робко надеюсь.
— Дашь неделю — мы сейчас готовим декабрьский номер, очень важный? И я зашиваюсь со своими заместителями.
Я «дал» ему неделю, и он понесся на очередное заседание в комитет. Устроив меня удобно за своим личным столом и подарив три книги, подписав их на память. Сказав, что я могу звонить хоть на Луну. Но я там никого не знал…