Агентурная сеть
Шрифт:
Хотя по графику отпуск Дэ-Пэ-Дэ был запланирован на середину лета, посол не стал возражать и дал согласие.
Еще через день Дэ-Пэ-Дэ вместе с семьей вылетел в Москву.
А спустя еще неделю дипломатической почтой мы отправили в Центр все собранные нами материалы о его финансовых злоупотреблениях.
Теперь, когда Дэ-Пэ-Дэ не было в стране, ничто не мешало мне проверить, действительно ли директриса школы являлась автором порочащего меня заявления в ЦК.
Цепь моих логических рассуждений была предельно проста: письмо на Старую площадь, в котором
Теоретически Захаров не имел права знакомить меня с секретной перепиской парткома. Но чего не сделаешь для резидента КГБ, с которым у тебя хорошие личные отношения, тем более, если ты уверен, что он никогда тебя не продаст!
И вот как-то вечером Захаров позвонил мне в кабинет и сказал:
— Михаил Иванович, я приготовил для вас дело, которое вы просили.
Я не говорил Захарову, какой именно документ меня интересует, а попросил показать все дело с секретной перепиской парткома за этот год. Войдя в референтуру, я прошел в одну из кабин, где на столике, освещенном настольной лампой, уже лежала папка с документами. Я начал листать ее с конца.
Как я и предполагал, в мартовской почте интересующего меня письма не оказалось. Зато в февральской почте я почти сразу наткнулся на письмо, адресованное в административный отдел ЦК, в котором было всего четыре строчки:
«При этом направляю на Ваше рассмотрение заявление члена профсоюза Ковалевой Е. В. о недостойном поведении резидента ближних соседей Вдовина М. И. Приложение: по тексту на 3-х листах, только в адрес».
Самого заявления не было, но это уже не имело особого значения: факт подтвердился, характер заявления был ясен, а остальное можно было узнать от самой заявительницы.
На следующий день я доложил послу, что располагаю неопровержимыми доказательствами, что заявление клеветнического характера написала директриса школы. Выслушав меня, посол сказал:
— Я думаю, у нас есть все основания с ней побеседовать и выяснить обстоятельства, побудившие ее написать это заявление.
— Вы считаете это удобным? — на всякий случай спросил я, хотя именно этого мне и хотелось.
— А почему нет? — переспросил посол. — Мы все коммунисты, у Ковалевой есть к вам претензии, пусть выскажет их в моем присутствии. В конце концов, прежде чем подписать ее характеристику, имею я право убедиться в ее порядочности?
— А как на это посмотрит Драгин?
— А мне плевать, как он на это посмотрит! — с нескрываемой неприязнью ответил Гладышев.
— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, — уступил я, хотя, честно говоря, мне не доставляло никакого удовольствия ни видеть Ковалеву, ни тем более с ней разговаривать.
В четыре часа дня я снова сидел в кабинете Гладышева.
Ковалева вошла в кабинет, увидела меня в компании с послом и заметно смутилась. Мне показалось, что она сразу догадалась, с какой целью ее вызвали.
— Садитесь, Елена Валентиновна, — официальным тоном пригласил ее Гладышев. — Секретарь профкома представил на
— Да, Евгений Павлович, — едва слышно ответила она.
По установившейся в посольстве традиции на всех праздничных мероприятиях всегда выступали школьники. Организатором подобных выступлений была директриса, и мне неоднократно приходилось слышать ее властный, хорошо поставленный голос, которым она отдавала различные команды. Но сейчас ее невозможно было узнать: поникшая фигура, смиренная поза, тихий голос.
Гладышев положил на стол ее характеристику.
— Тогда у меня есть к вам несколько вопросов. Мне известно, что вы написали заявление, в котором утверждаете, что советник Вдовин, — он кивнул в мою сторону, — домогался вашей близости. Я хотел бы услышать от вас, где, когда и при каких обстоятельствах имели место эти домогательства?
— Мне неловко об этом говорить, — пролепетала директриса. — Я все же женщина.
— Оставьте, Елена Валентиновна! — поморщился посол. — Мы же взрослые люди! Могли же вы об этом написать?
Ковалева низко опустила голову, ее лицо покрылось красными пятнами. Она молчала почти минуту, потом, не глядя на нас, сказала:
— Ничего этого не было.
— Как тогда прикажете понимать ваше заявление? — строго спросил посол.
— Меня об этом просил Денис Петрович. Сказал — если я напишу, он продлит мне командировку. Я писала под его диктовку.
Не знаю почему, но мне стало жаль эту женщину, оказавшуюся игрушкой в руках опытного интригана.
— Понятно, — вздохнул посол. — Вот вам бумага, вот ручка, напишите, как было дело.
Теперь, когда моя репутация была спасена, я посчитал свое дальнейшее присутствие излишним и с разрешения посла покинул его кабинет. Придя к себе, я сел в кресло и задумался. На душе было противно, словно я выпачкался в дерьме. Хотелось вымыть руки, а потом этими чистыми руками набить Дэ-Пэ-Дэ морду. Причем сделать это публично, чтобы ни ему, ни кому другому неповадно было заниматься подобными делами.
Но Дэ-Пэ-Дэ был в Москве, и об этом можно было только мечтать!
За всеми этими весьма далекими от разведки делами мы, конечно, не забывали о том, что являлось основным содержанием нашей работы. И одновременно с раскрытием неблаговидных деяний Дэ-Пэ-Дэ произошло несколько событий, сыгравших впоследствии заметную роль в наших мероприятиях по проникновению в иностранные специальные службы.
Так, в результате проверки через возможности «Артура» и «Рокки» мы не получили никаких сведений, которые указывали бы на возможность сотрудничества «Мека» с местной контрразведкой. Как не получили и иных сведений, препятствующих реализации нашей задумки.
А потому Базиленко без особых проблем договорился с «Меком» о его переходе на работу в советское посольство, оговорил все условия, а заодно отработал ему соответствующую линию поведения на тот случай, если местная контрразведка попытается привлечь его к сотрудничеству. А в том, что такая попытка непременно будет предпринята, мы ни минуты не сомневались!