Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина Александровна

Мозалевский побледнел и вновь опустил глаза в пол. И Тартищев понял, что ничего от него не добьется.

– Ладно, не хотите говорить, не говорите. – Тартищев огорченно покачал головой. – Вы ведь письмоводителем у следователя работали, вроде и устав уголовного судопроизводства знаете, и процедуру дознания, но только одного не учли, сколько высокопоставленных лиц заинтересовано в скорейшем разрешении этого дела. И поэтому дозволено судить вас военным судом с применением военно-полевых законов. Вы понимаете, чем это пахнет?

Мозалевский

побледнел еще больше и сделал движение, чтобы подняться на ноги. Но силы оставили его, и он как подкошенный свалился в кресло, прошептав едва слышно:

– Нет таких законов, чтобы за простое убийство судить военным судом!

– А вот тут вы сильно заблуждаетесь! Не забывайте, Мозалевский, – сказал сухо Тартищев, – что князь – иностранный подданный, известный в мире человек. К тому же Вена подозревает политическое убийство, а политические дела проходят по другому ведомству. Суд назначен на завтра, а сегодня уже идут приготовления на Конной площади для исполнения казни. Губернатор торопит, сами понимаете.

– Понимаю, лучше некуда, – изобразил тот улыбку, которая больше походила на оскал загнанного в угол зверя.

– На строительство виселицы уйдет целый день, поэтому есть еще возможность заменить военный суд на гражданский и отдалить его, если откроется, что убийство было совершено не из политических, а из корыстных целей.

– Я не убивал, – повторил упрямо Мозалевский, – но все-таки дайте время подумать.

– Подумайте, – пожал плечами Тартищев, – в моем присутствии и не больше четверти часа. – Он вынул брегет и положил его на столик рядом с собой. – Все, время пошло!..

Но уже через десять минут Мозалевский попросил:

– Велите подать водки или коньяку! Я расскажу все, как было, но только в том случае, если вы обещаете остановить распоряжение о военном суде!

– Вы слышали, чтобы Тартищев обманывал когда-нибудь? – справился Федор Михайлович и дал знак Алексею выйти из-за шторы. – Приготовься записывать. – И окинул Мозалевского строгим взглядом. – Но если вздумаете опять волынку тянуть!..

– Нет, я настроен решительно. – Мозалевский опрокинул в рот стопку водки, но закусывать не стал, лишь шумно втянул воздух сквозь ноздри. – Слушайте...

В воскресенье вечером накануне убийства Гурий Казначеев медленно прошелся несколько раз мимо дома фон Дильмаца и, заметив, что подъезд открыт, вернулся к Мозалевскому, который дожидался его на соседней улице у фруктового магазина.

– Все по-прежнему, дворник вызвал извозчика, значит, скоро отъедет...

– Как к вечерне зазвонят, подойду к дому, – предупредил Мозалевский Гурия, – смотри, чтобы камердинер тебя не засек...

– Не впервой, как-нибудь проскочу! – засмеялся Гурий, и они разошлись в разные стороны.

В подъезд Казначеев пробрался без особых хлопот и спрятался под лестницей, ведущей на второй этаж.

Вскоре князь уехал, камердинер, подготовив комнату, закрыл ее и оставил ключи на столике. Казначеев

знал, что через некоторое время в квартире не останется никого, кроме кухонного мужика, который еще засветло заваливался спать в своей каморке.

Поэтому, как только зазвонили к вечерне, он спокойно взял ключ и отпер дверь парадного подъезда. Но Мозалевский появился только через час, и Гурий набросился на него с упреками:

– Какого черта не шел так долго? Я уж думал, не схватили ли тебя!

– Попробуй сунься в подъезд, – огрызнулся тот, – если дворник у ворот так и пялит глаза! Думал, уж совсем не пройду, да на тротуаре собачня драку затеяла. Он их кинулся разгонять, вот я и улучил момент, проскочил...

Они без всяких осложнений прошли в спальню князя – большую квадратную комнату с тремя окнами, выходящими на Тагарскую улицу. У стены за ширмой располагалась приготовленная ко сну кровать князя. Рядом с ней – столик. На нем – лампа под синим абажуром, свеча, спички и немецкая газета.

Шторы были опущены, но между ними была порядочная щель, отчего в комнате можно было обходиться без огня.

В спальне они не задержались, а прошли в кабинет князя, который располагался по соседству. Здесь, между двумя книжными шкафами и бюро, находился внушительного вида железный сундук, прикованный цепями к полу.

Гурий принялся шарить рукой по боковой стенке сундука и наконец нащупал кнопку, придавил ее пальцем, и пластина, прикрывавшая замочную скважину, с треском отскочила вверх. Некоторое время злоумышленники пытались отодрать крышку сундука, но она не поддавалась. И они поняли, что без ключа здесь не обойтись.

– Что же ты, дурак, за все время не узнал, где князь ключ прячет? – прошептал сердито Мозалевский. – Только и горазд, что языком болтать: «Полный сундук деньжищ! Полный сундук деньжищ!», а как до них добраться теперь?

– Топор бы надо достать! – Гурий развел руками. – Но вдруг мужик не спит? Шум поднимет!

– Ладно, – оборвал его Мозалевский, – дождемся князя. Сам ключ отдаст как миленький! – И обвел приятеля настороженным взглядом. – А не врешь, что у него в бумажнике десять тысяч финаг?

– Как есть не вру! – перекрестился Казначеев. – Он когда со мной расплачивался, достал его из стола, так я, право, удивился, как он от деньжищ-то не лопается!

Они притаились за оконными шторами. На Тагарской улице почти прекратилось движение, лишь прогрохотала по мостовой бочка золотаря, запряженная парой облезлых кляч. Она подпрыгивала на камнях, расплескивая содержимое, и от подобного амбре не было спасения даже за наглухо закрытыми окнами. Следом раздался истошный крик, видно, раздели какого-то бедолагу в темном переулке... Затем два городовых, ругаясь на чем свет стоит, протащили в часть пьяного буяна, во всю ивановскую голосившего: «Были когда-то и мы рысаками...» Всхлипнув, он вдруг замолчал, чтобы через мгновение затянуть плаксиво: «Ах, вы по роже... Честного человека по роже...»