Агава
Шрифт:
— Так вы — друг моего сына? — спрашивает она своим детским голосом, но ответа не слушает: ей я так известно, что ее сына любят все, он такой способный, такой труженик, а как он боготворит свою мамочку!
С тем же вопросом, воспользовавшись моментом, когда Паоло оказывается у буфета один, к нему обращается, держа руки по швам, и хозяин дома. Журналист с интересом разглядывает его хмурое лицо.
— Я вижу вашего сына третий раз, — отвечает Паоло.
— Вы работаете вместе?
— Я журналист, разве вы не слышали?
— Так что же вам от нас надо?
— Я занимаюсь проблемами военной промышленности. Но
Проккьо-отец его не слушает.
— Вы педераст, я угадал?
Алесси оторопело смотрит
— А мой сын — педик, представляете? Мой сын!
В поисках спасения Паоло озирается по сторонам и замечает злую улыбку Проккьо, разговаривающего с дядей-генералом в противоположном углу комнаты. Оба смотрят на Паоло. Генерал выразительно пожимает плечами, словно хочет сказать: «Не обращайте внимания». Они не слышат, о чем говорит старик, но, должно быть, догадываются.
И Паоло отвечает, стараясь, чтобы слова его звучали как можно четче:
— Это меня не касается, синьор Проккьо.
— …А моя жена — потаскуха, — продолжает старик. Теперь Паоло смотрит на него с веселым любопытством.
Оказывается, этот высохший и желчный старикан разговаривает сам с собой: должно быть, он к этому привык.
Вкрадчивый голос Проккьо-младшего возвращает его к действительности, к тому, ради чего, собственно, он сюда и явился:
— Теперь, когда старик сделал из меня исчадие ада, тебе, наверно, и поболтать со мной не захочется? — Он издает короткий смешок, но, сразу же посерьезнев, продолжает: — Бедняга, после того как отец вышел в отставку — он ведь был полковником, — склероз развивается у него катастрофически быстро. Старик живет в каком-то особом мире, ему кажется, что он никому не нужен, что все его преследуют, а излюбленной мишенью своих нападок он сделал нас с мамой.
Проккьо и Паоло усаживаются в сторонке. Остальные, словно сговорившись, к ним не подходят. Журналист чувствует, как в нем поднимается волна отвращения, ему нехорошо, но он старается взять себя в руки, утешаясь мыслью, что сюда его привело дело.
— А знаешь, мы ведь с тобой коллеги, — говорит Проккьо, раскуривая тоненькую черную сигару и распространяя вокруг сладковатый дым, которым он сам не затягивается. — Я тоже был журналистом, давно, правда, еще в молодости: занимался международной политикой. Писал о Ближнем Востоке, о Северной Африке. И подписывался своим Именем. Большие корреспонденции на третьей полосе. — Он называет несколько газет, о которых Паоло никогда не слышал. — Приглашали меня и в центральные газеты, но мои материалы были слишком правдивы, кое-кого это смущало. Ну и зависть, конечно. Ты ведь знаешь журналистов. Вот я и решил оставить это занятие. Но фамилия моя под теми статьями осталась, можно было бы вступить в ассоциацию журналистов, стать профессионалом… Нет, пока я этого делать не стану. Ты лучше меня знаешь этот мир, — говорит он, многозначительно глядя на Паоло. А Паоло не знает, что отвечать, ему не хочется ввязываться в разговор, который его совершенно не интересует. — А если я когда-нибудь передумаю, можно мне рассчитывать на твою помощь? Ты бы не хотел представить меня твоему шефу — без всяких обязательств, естественно? Я ведь и до сих пор остаюсь специалистом по Ближнему Востоку, — добавляет он хихикая, — неплохо знаю закулисную сторону дела и мог бы предложить вам свое сотрудничество.
Паоло смущен. Неужели Проккьо пригласил его только ради этого? Он подыскивает ни к чему не обязывающий ответ, но Проккьо, не дав ему опомниться, продолжает:
— Кстати, услуга за услугу. Я свою тебе уже оказал. — Нижняя губа у него отвисает, он сдавленно смеется.
— Услугу?
— Ну конечно. Правда, ты об этом можешь и не знать. Мы привыкли помогать друзьям, даже когда сами они не обращаются
Паоло пытается сохранить невозмутимость, но это стоит ему невероятных усилий.
— С профсоюзным деятелем? Ты что-то путаешь. Я ездил туда по командировке редакции. Впрочем, моя корреспонденция опубликована… — начинает он и тут же замолкает, потому что Проккьо смеется. Смех у него низкий, квакающий.
— Нет-нет, все это я прекрасно знаю, вы же не с дураками имеете дело. Я имею в виду оборотную сторону истории. Знает о ней и следователь в Генуе. Они, к вашему сведению, не так уж глупы. У следователя на руках докладная записка от фирмы «Эндас». Неофициальная, разумеется: служба безопасности «Эндаса» — не уголовная полиция.
Паоло продолжает качать головой, лихорадочно соображая, что теперь делать, но он застигнут врасплох и не может собраться с мыслями.
— Да ты не беспокойся, — говорит Проккьо, слегка похлопывая Паоло ладонью по колену. — Беспокоиться не стоит. Зачем тогда на свете существуют друзья? Ну вот друзья и вмешались, прежде чем следственные органы добрались до тебя. Ты, конечно, сумел бы им все объяснить, но твое имя появилось бы в газетах, и тебе пришлось бы отвечать на щекотливые вопросы, а может, дело обернулось бы и похуже; ты ведь знаешь, что такое итальянская юстиция: им достаточно одного подозрения. В общем, я поговорил с инженером, он дал согласие. И мы вмешались. Неофициально, конечно. У нас много друзей. Распространили по надежным каналам слух, что ты находился в Генуе по нашей просьбе; официальные лица это подтвердили. Таким образом, все стало проще, все уладилось. Теперь можешь не волноваться, беспокоить тебя не станут. По крайней мере, до тех лор, пока мы будем в состоянии что-то сделать. Дружба — это ведь гарантия, не так ли? — Проккьо улыбается, все еще держа руку на колене Паоло.
Это угроза. Шантаж. От ярости мысли Паоло прояснились, все стало на свои места.
— Выходит, вы все и организовали! — Голос Паоло звучит ровно, спокойно.
Проккьо недопонимает смысла этих слов:
— Конечно, можешь не беспокоиться, ты как за каменной стеной.
— Щтиц, «гепарды», ликвидация архива, похищение документов, из-за которого подорвались Дондеро и тот рабочий…
Улыбка застывает на губах Проккьо. Он опасливо убирает руку с колена Паоло, взгляд его становится настороженным, в глазах мелькает страх.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Видишь ли, Проккьо, об истории с «гепардами» мне все известно. Я только никак не мог понять, кто все это затеял. Теперь многое проясняется. Вы не хотите, чтобы на свет выплыла старая история, потому что у вас на подходе уже новая, вам надо сорвать второй куш. Поэтому вы и попытались убрать Дондеро, а теперь хотите запугать меня. Ты полагаешь, если Штиц исчезнет, одного этого будет достаточно, чтобы считать вопрос исчерпанным. Ошибаешься. Вы уничтожили архив «Эндаса», но улики уничтожить вам не удалось.
Паоло сам не знает, почему он так сказал; Штиц исчез, не оставив никаких следов: тот единственный его «след» был уничтожен взрывом в Генуе. Паоло продолжает говорить и замечает, что Проккьо как-то съежился:
— И о прокуратуре я совсем иного мнения, чем ты, и убежден, что найдется следователь, который заинтересуется тем, что я могу ему сообщить. Да и того, что мое имя может появиться в газетах, мне тоже бояться нечего. — Он поднимается. — Снимите подозрения с Дондеро. Вам это сделать так же просто, как просто было замарать его имя. Не знаю, кончится ли этим дело, но к нашему разговору можно будет еще вернуться. Помни, Проккьо, что я тебе сказал, и инженеру передай. А потом уж мы подумаем, можно ли с вами договориться.