Агава
Шрифт:
Маринетти, стараясь сохранить официальную беспристрастность, отвечает:
— Ничего подобного я не говорил. Профсоюзный деятель находится еще в коматозном состоянии. Ни я, ни следователь не имели возможности выслушать его версию…
— …которая могла бы оказаться весьма любопытной. Именно это следует из ваших слов? — включается в разговор ведущий телепрограммы. Он устроился рядом с Маринетти, чтобы их обоих можно было дать крупным планом.
Маринетти поднимается, показывая, что пресс-конференция окончена:
— Не приписывайте мне слова, которые на этом этапе расследования я сказать не могу. Но ваше
Выходя из кабинета, все живо обмениваются впечатлениями. Многие вспоминают дискуссию о военных заказах, когда левые требовали установить более жесткий контроль, о министре обороны, говорившем на днях о том, сколь благотворно военные заказы отражаются на состоянии платежного баланса. Совсем недавно Италия взяла на себя обязательство внести весьма крупный вклад в межевропейскую программу строительства новых истребителей-бомбардировщиков, способных конкурировать с американскими F-15.
Каждое слово, каждое замечание немедленно берется на заметку: услышанное можно выгодно продать, не делая различия между фактом, гипотезой и слухами.
Все гоняются за парламентариями, более или менее компетентными в этих вопросах, стараясь хоть что-нибудь у них выведать. Потом звонят в свои редакции:
— Да какой там завотделом! Соединяй с главным. У меня такая сенсация!
10
Месье Клошерон не из тех, кто потеет. Потеть могут люди, не принадлежащие к высшему обществу, миллиарды же месье Клошерона обеспечивают ему и весьма высокое положение в обществе, и право не потеть.
Но сегодня швейцарец уже третий раз нервно вытирает лоб платком, заметно утратившим свою свежесть. И все из-за этого проклятого Проккьо, думает он. Надо же ему было впутаться в такое дело. Как сказал американец, некрасиво получается. А то я без него не понимаю.
Американец оказался самым упорным. Прямой, подтянутый, седовласый, розовощекий, с прекрасными манерами и тихим голосом. Не курит, не пьет. Представился консультантом. Прибыл из Парижа. Никогда раньше швейцарец его не видел, ничего о нем не слышал. Клошерон предпочел бы иметь дело с кем-нибудь из этих неуклюжих, грубых, горластых американских атташе, которые глушат виски литрами и курят сигары.
— Некрасиво… — повторяет американец. По его голубым глазам ничего не угадаешь. Когда американец вошел, элегантный, в строгом костюме из серого твида, Клошерон заметил, что он хромает. И еще подумал, что он наверняка еврей.
Немец — тот совсем из другого теста. Баварец. Американца ненавидит. Толст и явно нервничает. В сущности, положение немца не менее щекотливо, чем у тех, кого представляет Клошерон.
И немец, и американец явились не одни. Чтобы устроить эту встречу, пришлось прибегнуть к тонким дипломатическим уловкам и помощи специалистов-посредников. Они тоже присутствуют на встрече — этакие третейские судьи. Оба они сидят в сторонке с папками на коленях, с виду безучастные, на самом деле очень внимательные и настороженные. Скажи, что посредники представляют здесь одну из самых крупных и известных бельгийских юридических контор, они решительно это опровергнут. Естественно. Сегодняшняя встреча — не тот случай, когда можно болтать направо и налево.
Толстый
— Никто вас не торопит. Главное — прийти к взаимному согласию. Естественно, многое, я бы даже сказал, очень многое зависит от хозяина дома.
Американский джентльмен одаряет улыбкой месье Клошерона. Когда американец улыбается, вокруг глаз у него набегает множество морщин. Но глаза остаются холодными.
Платок в руке швейцарца превратился во влажный комочек. Он бросает его под кресло и нервно поддергивает штанину. Ему, а не Проккьо и его хозяевам приходится иметь дело с этими людьми. «Нашим» хозяевам, мысленно поправляет себя он.
— Ну разумеется, к взаимному согласию. Для этого мы и собрались. — С этими словами Клошерон берет бутылку виски. Немец протягивает свой стакан, из которого уже отпил половицу. Американец с вежливой, ничего не выражающей улыбкой на изборожденном морщинами лице отрицательно качает головой.
Гости прибыли в Пюйи, на виллу Жан-Ива Клошерона одновременно, словно сговорились. Но американец приехал из Парижа, а немец — из Бонна.
Уже несколько часов сидят они, запершись в большом кабинете с двумя огромными, во всю стену, окнами. Каждый прихватил с собой пачку документов, которые переходят из рук в руки. Американец то и дело что-то в них зачеркивает и подчеркивает тоненьким серебряным карандашиком. И всякий раз у швейцарца выступают на лбу капли пота. По его приказанию лакей приносит бутерброды. Американец лишь надкусывает один и просит глоток минеральной воды.
Подождав, когда остальные набьют себе рты, он делает первый выпад:
— Мы не заинтересованы в том, чтобы итальянцы и немцы заключили контракт на производство новых «гепардов». Даже сам факт, что нам об этом ничего не известно, в конце концов не так уж важен. Он свидетельствует лишь о бездарной работе некоторых наших служб, не более. Нас интересует другое: что вы намерены дать нам взамен.
У Клошерона кусок застревает в горле. Немец едва не захлебывается огромным глотком пива.
Американец поднимается и подходит к окну.
— Я не намерен вас торопить, — продолжает американец, направляясь прихрамывающей походкой к столу и усаживаясь напротив швейцарца. — Но не исключено, что в скорейшем достижении соглашения — соглашения, как вы выразились, взаимного — заинтересованы и ваши друзья. Всем понятно, надеюсь, что время очень дорого. Мы уже приняли кое-какие контрмеры, и вашим друзьям, конечно, они придутся не по вкусу.
Чтобы попасть на площадь дель Джезу с площади Венеции, нужно проехать по улице Боттеге Оскуре, где стоит здание ЦК компартии; если ехать по ней дальше, никуда не сворачивая, она приведет на площадь Святого Петра, где резиденция лапы римского. На площади дель Джезу, в высоком здании с двумя колоннами у входа, штаб-квартира христианско-демократической партии. Посетителей встречает один оплачиваемый партией дежурный. Зато на площади постоянно стоит огромный бронированный фургон с дюжиной полицейских в полной боевой готовности. Если хорошенько посчитать, полицейских здесь даже больше, чем перед зданием правительства — Палаццо Киджи.