АФРИКА NOVA
Шрифт:
Достав маленький сточенный ножичек с костяной ручкой, она взяла свой посох и начала состругивать с него тоненькие как нитки, древесные волокна. Потом,едва справляясь со своими непослушными руками, она наколола щепок крупнее. Ей даже на минуточку стало тепло от всей этой суеты.
Ещё долго высекала искры из огнива одинокая маленькая фигурка, среди бескрайней серо-белой пустыни, пока комочек из тоненьких волокон и сухого мха не стал едва заметно тлеть. Старуха услышала запах дыма и, наклонившись, стала осторожно дуть. Скоро её лицо и плечи осветило светом малюсенького костерка.
Подождав
"Ничего, скоро, скоро..." - Сказала она вслух, как будто успокаивая их. И на её морщинистом лице, освещённом слабым светом хилого неуверенного огня, снова зажглась, и тут же погасла, мимолётная печальная улыбка.
Согрев руки, она снова одела рукавицы. И стала раскалывать посох дальше. Вымерзшая древесина с треском лопалась, отделяя ровные лучинки. Старуха расколола на щепы половину посоха. Подкинув их в огонь, поднялась и направилась к чернеющей неподалеку груде камней. Без опоры идти было совсем невмоготу. Ноги от сидения затекли и начинали промерзать. Противная ноющая боль старалась обратить на себя внимание, но сейчас было не до неё, а скоро её не станет вовсе... Скоро, очень скоро...
Выбрав на ощупь из груды смёрзшихся между собой камней два плоских, шириной с ладонь, она вернулась к жёлтому пятну костра и примостила их на ребро, подкинула в огонь еще пару щепок. Сняв с пояса старую железную кружку с помятыми боками, старуха набила её снегом и поставила на камни, между которыми плясал тщедушный огонёк. Подобрав под себя полы, она аккуратно села на них, обхватив руками ноги и откинув голову назад, прислушалась...
Над ней простиралось чёрное бездонное небо, усыпанное алмазными звездами. Они дрожали и переливались. Она знала это, но уже давно их не видела. Зато она слышала, как звенит воздух, как шипит тающий снег в кружке, как падают, стучась друг о друга, снежинки... Слышала, как потрескивают щепки в огне разгоняющем вездесущую пустоту ночи.
Старуха достала из кармана три мешочка. Два - совсем малюсеньких, а один – побольше. В том, что побольше, было сушенное медвежье мясо. Это её старший сын, которому она рассказывала о своём сне, специально для неё ходил на медведя.
Таков был обычай. А если нет сыновей, люди давали оленину. Но, как-же приятно, когда все-таки, есть медвежатина. Есть сыновья. Ей было приятно. Ещё раз тихая радость от осознания того, что жизнь прожита не зря и у неё, всё-таки не оленина, прошлась теплой волной по душе.
В одном из мешочков поменьше была завернута трубка и немного табака, а в другом – собранные прошлой весной ароматные высушенные головки первоцветов, которые запасли для неё дочери. Старуха положила два маленьких мешочка на снег. А тот, который побольше втиснула за пазуху, поближе к сердцу. Снова сняв рукавицы, она принялась развязывать мешочек с цветами. Как они пахли!..
Ещё раз она вспомнила своих детей и внуков. И ещё раз порадовалась за них и за себя. Скоро снег превратился в воду и в кружке забулькало. Старуха вынула щепотку сухих цветков и кинула их в бурлящий кипяток. Аккуратно завязав остальное, она тоже сунула за пазуху, тоже ближе к сердцу.
Набив трубку, она надела
Она пела обо всем, протяжно и грустно, очень медленно покачиваясь в такт своей песне. Она пела о своём детстве, о своём отце, о том какой он был храбрый, сильный и большой, о матери, о племени, о богах, о муже, о детях, о радости и горе, о лете и зиме, о дне и ночи, о жизни и смерти...
Ей почудилось, вдруг, что где-то высоко у неё над головой, раздаются, всё громче и громче, гулкие и такие знакомые звуки... В кружке кипело и она ощущала приятный аромат весенних цветов, смешивающийся с табачным дымом. Она пела, зажав чубук трубки деснами, давно потерявшими зубы и почти не открывая рта. Пела для себя, сама того не замечая.
Звуки стали отчетливее и ближе. Они походили на раскаты маленького карманного грома. Это были звуки бубна. Точно такого же бубна, как у того шамана, который приходил к ней во сне. Он приходил с тех пор много раз, но приходя, уже никуда не звал. Просто садился напротив и смотрел, куда-то сквозь неё, удивительно спокойными глазами. Да, точно такой же звук. Звук старого шаманского бубна, увешанного колокольчиками и полыми косточками птиц и животных, которые звенели и шуршали, добавляя к, и без того завораживающему грому, особенно мистический, удивительно чарующий окрас.
Старуха открыла глаза. Давно её глаза отказывались видеть что-либо, кроме неясных размытых очертаний. Но не сейчас. Сейчас она видела всё очень чётко, как давным-давно, в молодости. Она сидела возле костра, среди цветущей весенней тундры, под голубым небом, с горящим на нем огромным желтым солнцем. Где-то высоко пела свою весеннюю песню пичуга, крохотные цветочки рассыпались живым ковром, по которому легкий ветер, собирающий ароматы, гнал мелкую рябь, и все краски этого мира, стали вновь непривычно яркими и чистыми.
Вдалеке она увидела идущего человека. Старуха замахала ему руками. И совсем не удивилась тому, что руки у неё белые и гладкие. Человек её не заметил. Тогда она встала и, продолжая махать руками, стала его звать. Её ноги были сильные и послушные, сама она – молодая и красивая. Человек откликнулся. Она его узнала. Подойдя, он положил перед ней бубен, обвешанный колокольчиками и пустыми косточками и, слегка оттолкнувшись от земли, плавно взлетел над расстилающимся под ним, цветочным ковром. Он поманил её за собой. Она взяла его бубен, легонько стукнула в него пальцами и потрясла, становясь совершенно свободной. Бубен приятно зашипел...
...Снежинки сыпались, возникая неизвестно откуда, мерно и спокойно засыпая, сидящее у догорающего костерка, тело старухи. Зашипели в выкипевшей кружке размокшие, словно распустившиеся, цветы и пригорая, ещё больше пахли. Голова старухи упала на грудь, руки безвольно опустились на снег. За пазухой, грели остывающее сердце, заветные мешочки.
Очень скоро костерок погас, и всё снова стало серым. Лишь на бездонном небе мерцали, дрожа, вечные безучастные звезды...
<