АФРИКА NOVA
Шрифт:
Тоска
***
Данилыч, кряхтя, натягивал валенки, собираясь на дежурство. В избе было здорово натоплено и выходить в морозную ночь совершенно не хотелось. К тому же, он немного прихворал, и ему, как никогда, хотелось тепла и, хоть чьей-то, заботы.
Поэтому, кряхтел он нарочито громко, так, чтобы обратить на себя внимание родни. Его старуха раскатывала тесто в тонкий лист и затем, медленно, словно в забытьи, водила по нему ножом, превращая в лапшу. Дочка строчила на машинке и, время от времени, смахивала норовящую
– "Ох, и морозища на дворе..." - Тихонечко, словно простонал, старик.
Никто не повёл и ухом, только старуха недобро покосилась исподлобья.
– Мне помнится, когда я пацанёнком таким был, как Ванятко, такие точно морозы стояли, а на Крещение ещё круче врезали. В избах трескались брёвна и щели, вот такие вот были! Ей Богу, не брешу!- Старик показал руками, какие были щели, но никто на него даже не глянул.
– А Матвей Бровкин - сменщик мой, тот, что пропал седьмого дня - так нашелся. Думали попервой, что это он контору вскрыл и утёк, так нет, нашли вчера у речки. Зарезали его...
Его слова улетели в пустоту, не найдя ни единого отклика.
– Так мне типерича, это... Боязно шоль...
Дочка поменяла нитку и молча продолжила шитьё. Старуха поставила доску с лапшой на припечек сушиться и принялась раскатывать новый кусок теста. Ванятко отложил модельку и подсел ближе к телевизору, не обращая никакого внимания на деда.
– "Ну, я пойду". – Поднявшись на ноги, сказал Данилыч.
«Ванька, подкинь дровей!» – крикнула дочка, оторвавшись от шитья.
– Пойду я. – Данилыч уже был готов хоть на внимание, не говоря о заботе и сострадании.
Затрещали в топке свежие дрова, и в избе запахло, вырвавшимся на волю, дымком.
– "Я это... Пойду... Буду утром... Наверное..." – Застегнув тулуп и вскинув на плечо свою старенькую двустволку, проговорил старик и повернулся к выходу.
Его провожало, давно ставшее привычным, молчание. Всё, что он делал, всегда принималось как должное, а ведь и избу эту он сам срубил, и эти дрова он получил, и муку эту ему выдали осенью и даже машинку эту швейную он притащил с войны единственным своим трофеем. А теперь, будучи давно уже на пенсии, ходил дежурить, чтобы помочь дочери поднимать сынка, папашку которого, никто и в глаза не видел...
И уже в сенцах, прикрыв тихонечко за собой дверь, так, что бы никому не мешать, выдохнул – "Пращавайте!"
Закрыв дверь снаружи навесным замком, он тихонечко обошел дом и запер щеколдами, закрытые к ночи ставни. Сходил в сарай за канистрой с бензином, щедро облил им бревенчатые стены, со всех сторон.
Усевшись в сугроб, старик достал из-за пазухи спички...
Когда занялись старые, почерневшие от времени, вымерзшие брёвна избы, он сунул в рот дуло своего ружья и, зажмурившись, нажал на курок.
Конец.
Старуха
***
Ледяная, на первый взгляд безлюдная пустыня, кое-где
Старуха осталась одна - её дети, её внуки, вся её жизнь... Всё, что она любила, медленной вереницей удалялось, сливаясь вдалеке с чернотой горизонта. Она смотрела, слезящимися глазами вслед уходящим и радовалась. Сейчас она могла остаться наедине с богами, наедине с суровой немилосердной природой, наедине с собой.
Ещё был слышен звон колокольчиков на шеях оленей, ещё чуть-чуть и он сольется со звоном ледяного воздуха, и едва слышной музыкой падающих, острых как иглы, снежинок. В безветренную погоду они падали тихо звеня, как легкие кусочки стекла. И она радовалась тому, что ветра нет. Она радовалась за них - уходящих. Они выживут, они сильны, они молоды, они вместе.
Какие сильные и ловкие её сыновья! Сколько они приносят добычи! Ах, какие охотники её сыновья! Их жены и дети никогда не будут голодными. Какие храбрые они воины, как их отец! А какие красавицы её дочери, каких детей они рожают мужьям! Как ловко вычиняют шкуры, и умело расшивают их!
Она закрыла глаза, вспомнила, как учила дочерей всему что умела, как пела им песни, которые в детстве слышала от бабушки и матери. Она старалась успеть, всё отдать, всё передать, ничего не забыть! И она успела! Всё, что могла, сделала. Теперь душа её была спокойна. Старуха стояла, опершись на деревянный кривой посох, и улыбалась.
Они будут жить, они уйдут за перевал через долину, за зверем. Совсем скоро... А она должна остаться. Пришло её время. Так было всегда. Так было с её матерью и матерью её матери и, вообще, всегда-всегда...
И если пришло время оставаться, значит, посчастливилось пройти весь свой путь до конца. А это боги дарят далеко не каждому.
Ещё весной она рассказала сыну свой сон, в котором старый, давно умерший шаман, который давал ей имя при появлении на свет, приходил к ней, улыбался и манил за собой. Как она обрадовалась этому долгожданному сну! И как огорчились дети...
Пришло её время. Уже несколько зим она собиралась это сделать. Её тело, дряхлое, непослушное и больное, давно устало от пережитого и от самой жизни. И душа устала. Очень устала. Никто из детей не показывал ей вида, что она стала для них обузой. Но, она знала, что это её последняя зима.
Старуха вздрогнула словно ото сна и смахнула с глаз слезу, льдинкой оставшуюся на её новой оленьей рукавице. Она повернулась спиной к веренице удаляющихся людей и животных и побрела, стараясь глубже забраться в обступающую её вязкую тишину, старуха, опираясь на затертый до блеска посох, ковыляла, загребая непослушными ногами рыхлый снег. Шла и шла, пока не стих лай собак за перевалом. Она повернулась, прислушалась. Убедившись в том, что осталась одна, села на снег. Скоро за ней придут... Очень скоро... Нужно только немного подождать...