Афорист
Шрифт:
Пур — Шпагатов:
Движение, движение… И только движение! Даже движение пальцев на резиновом эспандере — спасение. Даже работа челюстей на жевательной резинке. Жуйте! Жуйте! Жуйте!
Ретроспекция
Ва — Вовсу:
— Я хочу предупредить, что живу в весьма бандитском районе. Вечерами туда лучше не ходить.
Валя — это воля.
Се — страна непуганых демократов. Пур — Шпагатов.
О
— Это не женщина, а самозаводящаяся кукла.
Притча:
Мальчик и девочка на черепахе. Они оседлали её. Им хочется, чтобы она поскорее двигалась. Но черепаха — большая, тяжёлая — еле шевелится. Её понукают, бьют, но она под панцирем, ей не больно.
Юноша и девушка. Те самые дети — они успели вырасти — торопят черепаху. Толкают её, нервничают.
В этих бесплодных хлопотах они не заметили, как повзрослели. А потом постепенно и состарились.
Они гонят её — свою жизнь, судьбу… Называй как знаешь, как тебе удобно или привычно. Она по–прежнему не спешит. Она знает, что быстрее невозможно. Цель ей известна, цель уже просматривается. И она не спешит к ней, ибо не хочет, чтобы всё кончилось. Даже это медленное и такое прекрасное движение.
Муст — Чину и Вовсу:
Чем легче всего запугать обывателя, то есть население? Поясняю. Чем непонятнее трупы, тем страшнее. Беспричинные (на взгляд непосвящённого) смерти — вот что наводит ужас.
Вовс — Мусту:
— Тебе не кажется, что ты рискуешь?
— Чем это я рискую?
— Головой.
Семивёрстов — Тама:
— Как поживает твоя малышка?
— Очень скучает.
— Ну, теперь — порядок. Будут играть с моим малышом.
Жить невозможно, но как бы ни было существование бессмысленно, жить надо столько, сколько назначено. Вовс.
Пролетела комета, и не стало великого государства. Пиза.
Колокола и колокольни — земные муляжи межзвёздных кораблей. Чин.
Ничем не озабочен, кроме личного,
он — обладатель баритона зычного —
не стал ни командиром, ни певцом,
а выглядит при этом молодцом.
Пур — Шпагатов.
Мур смотрел на толпу гостей и рассеянно размышлял: зачем так много приглашено. Не находя тому объяснения, одновременно думал: пожалуй, невозможно ничего изменить; остановить происходящее нельзя — слишком уж много людей сошлось и съехалось на свадьбу.
Такой он человек. Прежде всего, думает о других, а потом уже о себе. Так и женился.
Прохожие:
— Как жизнь?
— Не занят больше обычного.
Потекло как из размороженного холодильника. Сразу же после новостей. Есть на первом канале рекламный момент. Начинается он шумом
Зачем несешь цветы вниз головой? Они ведь не дохлая курица! Тама.
Из разговоров:
— У моей девочки жар. Она перенервничала. А как твой парнишка?
— Полон творческих замыслов.
Светлый, порой невыносимо сверкающий туннель прицела наполнялся картинами былого. Семивёрстов узнавал события прошлого, часто радостного. Но почему с грустью, а то и с тоской?
Задавался этим вопросом. А когда слёзы заливали ему глаза, шмыгал носом, жмурился, ненадолго выключая зрение.
Разговор с Тамой:
— Соскучился по деревне. Хочу домой, а меня не пускают, не принимают.
— С чего ты взял?
— Просто в ушах у меня все время шумит море и чайки. А вот когда истерика, хоть в петлю.
— Истерика? У тебя?
— У чаек. Они когда кричат, такое впечатление, что это бабья коллективная истерика.
— Птицы эти, Чемпион, просто хохочут.
— Они–то хохочут, а я плачу. Если бы живы были мои родители, они бы позвали меня. Но их нет, а чужие меня не пускают
— Какой же ты трогательный, когда пьяный! Хочешь, я тебе что–то скажу?
— Скажи.
— Там тебе все всегда рады. Особенно сосед — Теря.
— Я знаю, Терентий меня любит. Он мне хочет передать кое–какие свои рыбацкие секреты. Давай поедем без приглашения. Иной раз так пахнёт рыбьим духом, как будто ветром с моря подуло.
— Ностальгия.
— Конец света, Страшный Суд. Апокалипсис! Слушай, есть один человек, наш земляк, с которым тебе надо познакомиться.
— Кто это?
— Автор.
— А, этот. Да я его знаю.
— Вы лично знакомы?
— Я его знаю, а он меня нет. Хотя полагает, что знает. Он вообще думает, что знает всех нас и о нас. Я не люблю таких.
— Ну, чего ты!? Он парень хороший.
— Не люблю, которые лезут, во всё свой нос норовят сунуть.
Пахло дынями и морем. В горячем августе тягуче свиристели цикады, посвистывали суслики, и так и подмывало что–нибудь содеять этакое, пряное. В духе возбуждающего зноя, ввиду этих ясных вод и налитых светом голубых бездн.
Семивёрстов тащился по вымытому ночным ливнем просёлку. Он тащился от этого вымытого с золотистой, словно хлебная, горбушкой просёлка. От цикад и сусликов. От моря и неба, слившихся в одну вогнутую линзу бирюзы.
Ему было так, что он радовался одиночеству и даже тому, что рядом с ним нет сейчас даже тех, кого он любил более всего на свете, — жены и дочки.
«Под бирюзовым парусом Вселенной».
Бормоча эти слова, Семивёрстов шёл туда, где его никто не ждал, но все знали и помнили о нём.