Афорист
Шрифт:
Трап. Топот. Восклицания. Повалила толпа. Разговоры.
На туго натянутых майках начертано: КОКА-КОЛА.
Губы покрашены в цвет, напоминающий лиловый налёт на плодах сливы изюм-Эрик.
— Как полёт, Мур?
— Долгий.
— Я рада, что ты доволен.
— С возрастом мне всё труднее угодить.
Холостые поцелуи.
— Ты очень хорошо выглядишь. А как твоё сокровище?
— Капризная малышка замучила мамочку. Ни дня, ни ночи покоя.
— А мой бутуз здоровый и весёлый мальчик. И выдумщик большой. Они
— Это хорошо. Она мечтает о том, как будет играть с ним.
«Японская оптика — лучшая в мире!»
— Извини.
— За что?
— За опоздавший самолёт.
— А ты тут при чём?
— Ну, как же. Это наш самолёт. Нашей авиакомпании.
— Не знала, что ты работаешь в ней.
— Нет! Просто я привык чувствовать ответственность за всё, с чем имею дело.
Те же двое. Спустя полтора часа.
Сев позади него, прижавшись к нему грудью, Тама пропустила ноги у него под мышками. Она обнимала его шею руками так, что нежные ее локтевые сгибы касались его щёк и холодили уголки рта.
За окном раскачивались верхушки тополей. Зелёные маятники.
— Ну что, приземляемся?
— Выпускай шасси.
— Касание.
— Приехали.
— Тормозной парашют.
— Рулежка.
— Ты весь в шрамах.
— Это старые раны, дорогая.
— Я обожаю старое вино. За аромат. А ещё за то, что оно голову кружит с первого глотка. Я даже прощаю ему то, что оно горько, потому что напоминает сок любви.
Танец с зеркалом — народный танец аборигенцев. У Пизы он тоже исполняется — в модернизированном, разумеется, виде. Девушки показывают себя только через зеркало. Вот так, смотри!
Муравей Семиверстов все делал, громко дыша. Ходил. Пускал струю, совокуплялся. Именно за эту особенность Тама любила его. И радостно окликала Шумным.
Днем и ночью я думал о ней, даже когда изменял. Генри Миллер.
Из подслушанного:
— Сосновые шишечки щелкают, распускаясь, как цветы.
— Сексуально сказано.
— У тебя обувь убийцы.
— Такие мягкие подошвы и без каблуков носили наши предки, жившие в каменных дворцах. Да–да! Не все мы были дикими кочевниками.
— Меж нами есть что–то общее. Мне нужна узда, а тебе теннис.
— Цинично, но не сценично, чемпион.
— Ты так считаешь?
— Окончательно.
— Неужели я в тебе ошибся?
— Можешь не сомневаться.
— Интуиция моя молчит. А это значит, что она уже все сказала.
— А я слыхала, что молчание — знак согласия. Твоя интуиция согласна со мной.
— Вот именно. Я же и говорил, что между нами
Английский матч — стрельба лежа.
Старый мед, расплавившийся в тепле, кусок серого черствого хлеба — вот и весь завтрак Чемпиона.
— Ты бы мог уехать отсюда навсегда?
— За кордон.
— Нельзя же провести всю жизнь в захолустье.
— Не знаю, не приходило в голову.
— И в сердце.
— А как же они?
— Кто это?
— Все, кто здесь живет. Как же они без меня?
— Никому ни до кого нет никакого дела.
— Ошибаешься. Мы все тут женаты на одной судьбе. Мы участвуем в одном промискуитете. То есть, повязаны одной кровью.
Ретроспектива.
Интерьерный портрет Муравья.
— Послушай, Чемпион! Перед тобой, — Муст широко улыбнулся, — твои поклонники. Мы обожаем метких стрелков.
— Что ж, приятно слышать, — ответил Мур, ища глазами отошедших жену и дочку.
— Оставь женщин, — с шутливой укоризной прикоснулся Муст к руке Семиверстова. — У нас тут серьезный разговор намечается.
— Выкладывайте свой разговор, — заметив гуляющих неподалеку Таму и Ва, добродушно ответил Мур.
— Чин хочет тебя нарисовать. Сам он парень деликатный — робеет сказать.
— А чего робеть, — Семиверстов приобнял Чина за плечи. — Давай, рисуй.
— Для этого необходимы условия, — обрадовался Муст. — Живопись — дело интимное. Нужно найти спокойное место, где никто не будет мешать.
— Есть такое место, — ответил Мур, — у меня дома. Мы там соберёмся, когда мои уедут на дачу. Годится?
— Конечно, — чуть слышно сказал Чин.
— Ну и ладно. А сейчас мне надо уйти. Видите, меня ждут, — он кивнул в сторону жены и дочери. — За пиво уплачено. Пока!
Сам Чин похож на японца с гравюры: покатая с пузцом фигура, легкая растительность над верхней губой и по краям челюстей.
— Ты когда–нибудь убивал, Чин?
— Что ты?
— Я имею в виду не людей.
— Тогда другое дело! — Я деревенский: рубил курам, отрывал голубям головы.
— Отрывал?
— Простое дело. Берешь птичку — «хрясь!» топориком или между пальцев зажимаешь головку: встряхнул, и она осталась у тебя в руках.
Вовс оживился:
— А я кроликов убивал. Держишь на весу за задние лапы, а другой рукой по затылку его. Коротко этак, ребром ладони. Резко — по ушам. А вот овцу не мог. Уж очень она смотрит. Взгляд её душу тебе переворачивает.
— Ладно, хватит, нашли тему!
«Всемилостивая» — молитва Богородице Серафима Саровского.
Мур Семиверстов и Ню: