Афина Паллада
Шрифт:
– Фу! – поморщился обладающий завидным воображением жандарм и требовательно вытянул обтянутую в лайковую перчатку руку. – Давайте сюда ваш гусиный стилус, господин Струве.
– Прошу-с!
Оставив в документах два залихватских росчерка, Данилов порывисто вскочил, брезгливо швырнул светилу судебной медицины бювар и, щелкнув каблуками, заторопился к выходу.
Ночь встретила жандармского обер-офицера приятной свежестью и прохладой. У коляски топтался поникший фельдфебель, смоля копеечную солдатскую трубку.
– Поехали, Некрасов!
– Гляжу
– Отставить разговорчики!
– Слушаюсь, ваш бродь!
Четверть часа спустя упряжка вовсю неслась по темным улицам Пятиводска, пассажиры подавлено молчали. Каждый думал о своем.
Фельдфебель вздыхал о невинно убиенном командире да все гадал, что принесет ему служба под новым началом? Кого поставят вместо почившего коменданта? Никак подпоручика Гнедича? А что? Неплохой он мужик. Хоть и из высокородных, а к простому человеку ласковый. Бывают же справные офицера!
Евгению Николаевичу не давала покоя некая непонятность, отраженная в медицинском протоколе. Отчего при дозорном отряде находилось гражданское лицо? Как бишь там его? Титулярный советник Лебедев… Зачем поручик взял его с собой? На кой бес потащился сам? Комендант не вправе покидать вверенный ему участок без особого распоряжения. От безделья?
– Скажите, Некрасов, знаком ли вам некто Лебедев? Что он за птица?
– Николай Юрьевич? А то как же, ваш бродь! Преотлично знакомы-с! Писатель это. Командир наш их больно жалует… вернее сказать, жаловал-с. Оне часто с нами в разъезды хаживали, им желательно было на настоящую войну поглазеть. Всё любопытствовали, пытались найти это… как его… вдо-хно-ве-ни-е!
– Вот как? И что, братец, тело поручика тоже, небось, писатель нашёл?
– Никак нет-с! Командира заметил кто-то из ребят. Аккурат в овражке, где вороний камень.
Штаб-ротмистр досадливо стукнул ладонью по сиденью пролетки и механически переспросил:
– Камень?
– Точно так-с, ваш бродь. Преогромный-с! Можно сказать, местная достопримечательность. Стоит себе по-над оврагом, словно сооружение фортификации. Весь воронами изгажен, оттого, стало быть, и прозвание. Хе-хе-с! Не свезло господину поручику. Угодил под пулю в безопасном укрытии да с такого расстояния!..
Данилов вскинул соболиную бровь, затем нахмурился и подпер кулаком подбородок.
– И правда, странно! Поворачивай-ка назад, любезный…
***
Хилая дверь мертвецкой с силой грохнула о стену и жалобно застонала, раскачиваясь на ржавых петлях. В центр едва освещенной залы не вошел, а буквально влетел разрумянившийся от не вполне понятного волнения жандарм.
– Евгений Николаевич, батюшка вы мой, что стряслось? Отчего вы возвернулись? – встрепенулся судебный медик, прикрывая рукавом маленькую фарфоровую кружку, клубящуюся ароматным паром.
– Кофеи гоняете, Василий Яковлевич? А работать за вас кому прикажете? Отчего утаили от меня детали
– Бог с вами, голубчик…
– Я вам никакой не голубчик! – голос Данилова звенел непривычным булатом. – Во-первых, извольте обращаться ко мне по всей форме. Перед вами обер-офицер Жандармского корпуса. Во-вторых, куда вы подевали тело поручика?
– Поручика?..
– Где, черт возьми, Карачинский?!
Бедняга Струве выпучил желтоватые, что у филина, глаза, вскочил и бестолково заметался по комнате, пытаясь одновременно застегнуть верхнюю пуговицу сорочки и указать взбесившемуся штаб-ротмистру на прикрытый прокуренной шторкой дверной проем.
– Там! В каморке-с. Думал завтра приступить к бальзамированию…
– Ведите!
Спустя краткий миг оба оказались в ужасно тесной комнатушке с низким потолком. На широкой лавке безмятежно полеживало тело Владимира Михайловича. Вот уж кому точно было все равно на проводимое в отношении него расследование.
Юный сотрудник Третьего отделения вмиг позеленел и перестал казаться таким уж грозным. Однако очень быстро совладал с собой и хриплым шепотом повелел:
– Необходимо больше света.
– Сию минуту-с, ваше благородие!
Доктор боязливо спрятался за пышными – по образцу кирасирских полков – эполетами Евгения Николаевича и поднял над головой толстую сальную свечу. Та вела себя в высшей степени неприлично, сердито шипела и безбожно коптила.
Данилов на миг прикрыл глаза, перекрестился и решительно сорвал с головы покойника багровый от запекшейся крови ситец. Не станем приводить точного описания увиденной молодым человеком картины, довольно будет замечания, что зрелище не из приятных. Притом весьма и весьма.
– Это что? – палец в перчатке неловко ткнул в бледную щеку мертвеца.
– В каком, pardon 5 , смысле?
– Василий Яковлевич, потрудитесь разъяснить, что сие за темные пятна? То, что я думаю?
– Смотря о чем вы думаете, но, всего вероятней, что так-с!.. Пороховые ожоги, сударь вы мой, – ответил судебный медик, молниеносно уловив перемену интонаций в речах жандармского штаб-ротмистра и возвращая себе привычную манеру изъясняться.
5
Извините (фр.)
Непотопляемый господин, подумал Данилов и тихо произнес:
– Отразите сей факт в протоколе, пожалуйста.
– Всенепременно-с!
– Эх, жалко, что у нас с вами сквозная рана… Вот если б произвести вскрытие, да полюбоваться на пулю.
Струве расплылся в неприятной улыбке:
– Ну, положим, рана имеется, слава Богу, не у нас, а у несчастного поручика! Это раз. А снаряд-то вот он, прошу, как говорится, любить и жаловать-с!.. Застрял в темечке. Пришлось немного истерзать щипчиками черепушку. Это два.