Афганский полигон
Шрифт:
– Приехали, – сказал Фахим.
Пропыленную, но грозную колонну встречали шумливые, пронырливые пацанята. Они тут же полезли в «Виллис», ворочая тяжелым пулеметом. Их не трогали. Пусть привыкают. В этой стране воевать учились с младенчества. Редко какой мальчуган к десяти годам не имел своего автомата. А в пятнадцать это был опытный, хладнокровный боец.
– Выходим, Линда, – сказал Роман, покидая вслед за Фахимом салон «Лендровера».
Линда вышла и тут же стала объектом пристального внимания мальчишек. Они даже про пулемет забыли, настолько их поразила беловолосая женщина в мужской одежде.
– Идем, – кивнул Фахим, направляясь к одному из домов – самому большому в кишлаке.
Навстречу ему поднялись седобородые старики, сидевшие под каменным дувалом, приветствовали поклонами. Фахим важно, как подобает большому человеку, им отвечал (обычной улыбки на его лице на сей раз Роман не заметил).
Старики спросили, что за люди приехали с ним. Фахим объяснил, что это его друзья. Роман, слышавший разговор, остался доволен такой аттестацией. Друзья генерала Фахима могли рассчитывать на доброе к себе отношение. По крайней мере в этом кишлаке.
Вслед за Фахимом они с Линдой вошли во двор большого двухэтажного дома – резиденции генерала. Их встречали несколько женщин в чадрах и куча детей – мал мала меньше. На каждой женщине была чадра определенного цвета, от темно-синей до песочной. Надо полагать, это были жены Фахима. Роман с ходу насчитал четверых, но в доме мелькали и другие чадры, ярко-голубые и желтые, что говорило о юном возрасте их обладательниц. Возможно, это были старшие дочери генерала, а возможно, и дополнительные жены. Правоверный мусульманин, помимо четырех предусмотренных Кораном жен, мог иметь такое их количество, какое имел возможность содержать. Ну, и любить, понятное дело. Хотя с последним у Фахима никогда не было проблем.
Две женщины сразу же увели куда-то Линду, повинуясь приказу своего повелителя. Линда, несколько потерявшаяся от всего происходящего, дала безропотно себя увести. Да еще бы, попробовала бы она роптать.
Детишек Фахим погладил по головам, сказал несколько ласковых слов – и на этом общение отца с детьми было закончено. Но, судя по сияющим глазенкам, они и этим были счастливы.
Романа Фахим отправил мыться и переодеваться. Возражать ему никто не собирался, и двор опустел в считаные минуты. Сразу видно, военный человек стоял во главе этого курятника.
Романа провели в просторную комнату на втором этаже. Показали, где он может вымыться. Дали стопку чистой одежды.
Поразительно, но здесь была устроена самая настоящая душевая. Когда Роман открыл кран, сверху из никелированного «дождика» полилась прохладная вода, что было даже приятно, учитывая стоящую на улице жару.
Вымывшись с огромным наслаждением, Роман начал неторопливо разбирать выданную ему одежду. К слову сказать, его грязная форма, полученная вчера на складе, куда-то исчезла. Ну и бес с ней. Куда приятней было облачиться в просторные мягчайшие шаровары и легкую белую рубаху до колен. Вместо опостылевших ботинок – замшевые туфли без задников, вышитые разноцветным бисером.
Одеваясь, Роман все время слышал плеск воды за стеной. Случайно
Оказалось, Линда Эдвардс, собственной персоной. Стоя под душем, она мыла голову, показывая Роману сразу две оранжевые подмышки и светло-рыжий кустик, очень мило подстриженный в форме погончика.
Роман затаил дыхание от неожиданного зрелища. Хоть и нехорошо было подглядывать, но уж больно в неожиданном свете выставилась лондонская барышня.
Зря она ходит в форме, решил Роман, когда поток воды смыл мыльную пену с ее груди (грудь была, как две опрокинутые вверх дном чаши, просто восхитительная грудь). В форме она обыкновенный армейский штырь, не на что посмотреть. А тут – глаз не оторвать. А какие изящные коленки и лодыжки! М-м…
Тут Линда повернулась спиной и начала мыть нижнюю часть тела. Роман торопливо отодвинулся от глазка. Не застеснялся, нет. Просто почувствовал, что в нем стремительно нарастает то, что всегда было сильнее его. Надо же, как разобрало. Аж затрясся весь. По низу живота будто горячим утюгом прошли.
И куда теперь реализовать порыв? Перекупить у Фахима одну из его жен? Было бы на что, перекупил бы, не задумываясь.
Но Фахим! Вот озорник. Так, значит, мы развлекаемся в свободное от работы время?
Роман поставил мозаичный узор на место и вышел из душевой. Линда все еще плескалась, невинная, как дитя. Ну, пусть себе плещется. Роман заставил себя успокоиться. Сейчас ему предстоит серьезный разговор, не время думать о безделицах.
Он вернулся к себе в комнату и прилег на кровать. Чтобы правильно настроиться, начал перебирать в уме вопросы, которые хотел задать старому приятелю. Пропустить ничего нельзя, второй попытки не будет. Так что – собраться и работать.
Через пять минут стало легче. Пустое отошло, видение в струящейся по белой коже воде исчезло. На время, конечно, но хоть пока перестало мучить, и то ладно.
Тут как раз зашла юная полнотелая красавица в бирюзовой накидке и встала у порога.
– Господин просит вас к себе, – сказала она, стараясь не смотреть на Романа.
Но раскосые глаза ее то и дело с любопытством пробегали по его лицу.
– Раз просит, пойдем, – поднялся Роман.
Вслед за провожатой, бойко вилявшей бедрами, он спустился на первый этаж.
Фахим ждал в прохладном покое, занимавшем заднюю угловую часть дома. Он сидел за обеденным столом, курил сигарку и задумчиво перебирал янтарные четки.
Обстановка была умиротворяющей. Легкие прозрачные занавески покачивались от дуновения ветра. На полу – узорчатый палас от стенки до стенки. Работа штучная, баснословной цены. Диваны были застелены пестрыми шелковыми покрывалами. Одно такое покрывало стоило, как новый автомобиль. На одной из стен персидский ковер с двумя перекрещенными саблями. Даже незнатоку было понятно – по тончайшей золотой инкрустации на эфесах, по резьбе на изогнутых клинках, по вспыхивающим камешкам на рукоятках, – что сабли старинные, цены не имеющие. А посуда на столе – сплошь серебро, чеканное, тяжелое.