Афганистон
Шрифт:
Прошло около месяца с того солнечного ноябрьского дня, когда они прибыли в Бараки. Время это, иначе как кошмаром Дубину позднее не вспоминалось. За эти дни ему ни разу не удалось выспаться, поесть досыта, да и просто нормально умыться.
На второй же день его полностью переодели: все, что не отобрали по дороге из Гардеза в батальон, и в самом Гардезе, сняли в ротной каптерке. Взамен выдали засаленное тряпье, которое поначалу одевать было противно, потом привык. Только голубой берет каким-то чудом удалось спрятать от всех шмонов в матраце, и он берег его как Кощей яйцо со своей смертью, как символ того, что жизнь, может быть, еще вернется.
С первой же оказией после траура по генсеку Ильина увезли в госпиталь с истощением и сильной дизентерией.
— Оди-и-ин! Ко мне! — срываешься и бежишь между кроватями, — У тебя пять минут. Жду зажженную сигарету.
— Две! — несется с соседней кровати.
Курева в батальоне не было уже давно, как, впрочем, и нормальной пайки. Колонны не привозили ни того, ни другого с середины октября, а после того, как умер Брежнев, колонны вообще прекратились на время. И вот, срываешься куда-то в ночь, зная заранее, что желание обдолбанного дедушки неисполнимо. Первое время Дубин исправно носился по казарме и окрестностям в поисках сигарет. И, порой, даже находил. Но, скоро понял, в чем смысл заповеди Великого Кормчего: «Чем хуже, тем лучше». Если удавалось принести сигарету, то сразу и другие требовали того же. В итоге, все равно получаешь по шее, представляешь грудь к осмотру, отжимаешься, и т. п. И вот, спустя несколько дней, Дубин выбегал из кубрика с показным рвением, а, закрыв дверь, спокойно шел на улицу в какой-нибудь темный угол, где, переждав минут десять, возвращался назад ни с чем. Перенеся неизбежную экзекуцию, ложился спать. Если задержаться на улице подольше, то можно и вообще избежать издевательств: часто по прошествии 30–40 минут все уже спали.
Однажды, будучи дневальным, он убирал офицерский кубрик, где удалось украсть несколько пачек «Столичных». С тех пор, на какое-то время, проблема потеряла остроту, он даже поделился трофеем с земляком из сапёрного взвода из своего призыва.
Но, с наступлением холодов, появилась другая, гораздо худшая напасть: ночью сильно подмораживало и вода в водовозке, в полном соответствии с законами физики, превращалась в лед. Случаи, когда наутро не оставалось ничего даже в питьевом баке, не говоря уже об умывальном, приводили всех обитателей кубрика во вполне законное бешенство. На кого оно было направленно, дело известное. Они с Салюнасом пытались искать выход: сначала Дубин пробовал растапливать снег на печке. Получалось плохо — мутная, малопригодная для умывания, жидкость едва закрывала дно бака. За дорогой текла река Логар. Однажды он выскочил туда, минуя посты, набрал полный бак, но, возвращаясь, напоролся на растяжку, слава богу, мина оказалась сигнальной. Пока его не осветило полностью, часовой таки стрельнул пару раз, не попал… Дождавшись Дубина у прохода, он двинул несколько раз прикладом в спину:
— Вы, падлы, совсем оху…! А если бы я тебя застрелил, урод! — такой эксперимент никто больше повторять не стал.
Скоро завелись вши. Они были практически у всех, только в разном количестве. Зачуханные молодые быстро набирали их по максимуму. Иногда на прожарке казалось, что одежда шевелится. Из-за одного такого насекомого Дубин лишился берета. Когда он лежал на своей кровати в верхнем ярусе эта жирная вошь стала спускаться на паутине вниз, прямо на Витька. Он заметил ее и вскочил как ужаленный. Отчаянно отмахиваясь и ругаясь, сержант стащил Дубина вниз и заставил разобрать и вынести постель на мороз. Тут из матраса и выпал злосчастный берет, Дубин чуть не заплакал, а Витя схватил его и уставился выпученными глазами:
— Как тебя после этого называть? Дембеля уходят в панамах, а он берет затарил! Скажи, зачем он тебе, ну зачем???
— Я сразу
Вид и вправду был очень плох: похудело абсолютно все тело, от головы до пяток. Потухший взгляд, лысый череп, обтянутый кожей, фигура, перетянутая ремнем до последней возможности (он успел быстро одеться, рассчитывая, что пока чем-то занят, бить не будут), всегда грязный, в почерневшем замасленном бушлате, рваные сапоги и шапка. И это все по стойке смирно. Освенцим. Правда и многие черпаки выглядели не лучше, а уж молодые все поголовно казались доходягами с зоны. Как можно выглядеть, если спишь 3–4 часа в сутки, ешь якобы чай с сухарями на завтрак, мента в томате с сухарями на обед, и его же, только в масле, и с теми же сухарями на ужин; а после шуршишь один за весь взвод…
От этой жизни периодически спасали наряды. Хуже — караул; лучше — в офицерской столовой или на КПП. Иногда в карауле, заступая на пост, Дубин сразу не находил своего автомата. Тогда хватал первый попавшийся. Обычно это проходило незамеченным, но в одну «прекрасную» ночь, во время его дежурства как раз на том посту, напротив речки, за дорогой поднялась стрельба возле КПП. Дубин немного высунулся за забор, и, разглядев вспышки выстрелов слева, открыл огонь в ту сторону. После нескольких коротких очередей, он сам попал под обстрел, причем дух бил почти в упор, с этого берега, с края дороги. Ослепленный и испуганный, он свалился спиной на землю, потом вскочил, и, подняв автомат над головой через прорезь в стене, выпустил, не целясь, сразу два магазина. Когда всё утихло, прибежал наряд, поднятый по тревоге: «Вы что тут, развлекаетесь? Спать не даете». За автомат на плече у Дубина схватился Ивашко, подсветив спичкой, разглядел номер. Это был его номер.
— Ну, видали! Ты че, гаденыш, чужое оружие хватаешь, а потом еще и палишь из него? Вернешься с поста, я тебе устрою веселую жизнь.
Освободиться от забот позволяли и боевые выезды. Правда, поначалу, их не было вообще: колонны не приходили, а после траура по Брене к ним приехала часть бригады на операцию. В чем она состояла, Дубин не понимал, его лишь радовали ставшие достаточно частыми встречи с друзьями, оставшимися служить в Гардезе. Был здесь и Михаил Колонович, и разведрота куда отобрали многих земляков. С Мишей они дружили ещё с военкомата, и сейчас виделись постоянно первые три дня операции. На третий день он, и еще шесть человек с выезда не вернулись: БМД, переезжая мост, упала в реку, похоронив всех, кто был внутри и на броне.
Дубина удивило отсутствие эмоций в душе, когда он узнал эту страшную новость. Еще почти не видя смерти, она уже стала для него абсолютно обыденным событием. И даже гибель друга на фоне всей этой жизни была воспринята не с горем, а лишь с грустью затуманенным недоеданием и недосыпанием мозгом.
Не прошло и недели, и по дороге на пост на сопке подорвался на противопехотке еще один знакомый из их команды, попавший в девятую роту. Глядя, как он лежит на носилках, посеченный осколками, весь в испарине, с непониманием во взгляде, с оторванной по колено ногой, Дубин и тут не мог понять, жалеет он его или завидует человеку, которого отправляют домой.
Эпизод восьмой: Ничего интересного
Раненного, с трудом поднимаясь в гору к дороге, несли вшестером на плащ-палатке. Он что-то бредил и, периодически приходя в себя, просил: ТИШЕ. Тихо просил.
И снова терял сознание.
Откуда он взялся — раненный, Дубин так и не понял, вроде и выстрела не было ни одного… Или за шумом мотора не услышал. Машины ранним утром собрались в поле на полдороги к Мухамед-Ага и ждали чего-то. Потом Серёга сказал, оторвавшись от шлема: «Иди, помоги, там кого-то выносят». В общем, никто не стрелял — снайпер один раз только, разве. Вот трёхсотый и образовался.