Аферистка
Шрифт:
Я не испытывала любви к мужчинам, с которыми имела дело. Порой занималась сексом со своими тренерами по гольфу, итальянцами, студентами или таксистами. Но с каждым годом все реже и реже. Я старела. Постепенно я начала забывать Клару и стихи Брехта.
Глава 17
Мне было тридцать три года, и я еще не готова была умирать. Я улыбалась, потому что улыбка оказалась моим единственным оружием против Йоханнеса Бреннера, который грозил мне ножом. Я лежала на расстеленной клеенке. Такие клеенки обычно используют в больницах для страдающих недержанием мочи. Мои руки были скованы наручниками,
— С Новым годом, Фиона Ленцен, — проговорил этот сумасшедший и засмеялся.
Я с удовольствием посмеялась бы вместе с ним, но его юмор был слишком злым. Я боялась выдать свой страх и поклялась себе скорее умереть, чем показать, что смертельно испугалась.
— Спасибо за поздравление, но сейчас мне срочно нужно в туалет.
Звучит довольно пошло, однако мои слова заставили Йоханнеса Бреннера убрать нож. Я поднялась с кровати, радуясь крохотной отсрочке. Смертельный холод сковал мои мысли.
— Вот бабы, всегда с ними так, — недовольно пробормотал Бреннер и кивнул в сторону оклеенной цветастыми обоями двери.
У меня подкашивались колени, ноги не слушались. Неужели это конец?
— Поторопись!
У Бреннера оказался прекрасный туалет, однако двери не запирались изнутри. И окна в туалете тоже не было. Я села на унитаз. О Боже, я не выношу вида крови! Что будет со мной, если он начнет осуществлять свои угрозы? На смывном бачке сидела одна из голубоглазых кукол Бреннера. Нет, ею нельзя воспользоваться как оружием. Мыло. Полотенца. Флакон духов. Я открыла воду в умывальнике и с размаха бросила флакон в раковину, но он не разбился. Почему Бреннер не приходит за мной? Казалось, я провела в туалете целую вечность. Это было прекрасное, теплое, безопасное помещение. Клара половину юности провела в туалете, сидя на унитазе и читая Брехта. В туалет не проникали звуки из спальни, где мать развлекалась с очередным клиентом.
Я посмотрела на себя в зеркало. Кто я? Всего лишь номер счета в Цюрихском банке. Плачущий ребенок. Мне всего лишь тридцать три года. Пожалуйста, найди меня. Куда, черт возьми, запропастился Бреннер? Почему он не приходит, чтобы положить конец моим страданиям?
— Ты всегда был круглым идиотом! — услышала я женский голос.
Он принадлежал пожилой женщине. В моей душе вспыхнула надежда. Я подошла к двери и прислушалась.
— Где она? Надеюсь, ты не зашел слишком далеко?
Я слышала, как Бреннер тяжело вздохнул. Хороший знак. Новый год наступил, и произошло чудо. Я перевела дух и приоткрыла дверь. Неужели я спасена?
— Ну, слава Богу! — воскликнула старуха, увидев меня.
Она была маленькой, толстой, ее лицо, обрамленное фиолетовыми кудрями, походило на мордочку злобной обезьяны. И все же она показалась мне самой красивой женщиной на земле. Йоханнес застегнул молнию на брюках. Теперь он выглядел как нормальный человек, но, по-видимому, ему было не по себе. Я едва сдержалась, мне хотелось наброситься на него и выцарапать ему глаза.
— Познакомьтесь, это Фиона Ленцен, а это моя мать. Она неожиданно вернулась домой из поездки по святым местам.
Представлять нас в такой ситуации было настоящим абсурдом, тем не менее я изобразила на лице нечто вроде улыбки.
— Поездка была просто ужасной! —
Вся сцена выглядела так нелепо, что я больше не могла сдерживаться и расхохоталась. Я смеялась и не могла остановиться. Бреннеры молча смотрели на меня, а потом старуха дала мне пощечину и извинилась. Она просто хотела помочь мне успокоиться.
— Нельзя так нервировать гостей, Йоханнес.
Йоханнес упорно молчал, как это делают непослушные упрямые мальчики. Я всем сердцем ненавидела его.
— Жаль, но я не могу пожать вам руку, — сказала я старухе, показав свои скованные наручниками запястья.
Она покачала головой.
— Сними сейчас же эту гадость, — приказала она сыну тоном, не терпящим возражений.
Йоханнес Бреннер бросил на мать испуганный взгляд и с жалкой улыбкой достал ключ из кармана. Подойдя ко мне, дрожащими руками снял наручники. Я хотела придушить его, но он быстро спрятался за спину матери.
— Простите его, пожалуйста, у моего мальчика довольно странный юмор, но, в сущности, он совершенно безобиден. Ему необходима подобная прелюдия. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Йоханнеса испортила его бывшая жена, эта мерзавка.
— Оставь ее в покое, мама.
Она бросила на сына суровый взгляд, и он тут же сник.
— Твоя жена была мазохисткой. Прекрасная, как ангел, она тем не менее оказалась извращенной женщиной. Вам нехорошо, дитя мое? Присядьте, пожалуйста. Хотите, Йоханнес принесет вам что-нибудь выпить?
Я опустилась на стул:
— Коньяку.
Йоханнес принес мне коньяк, а потом, опустившись передо мной на колени, стал массировать мне запястья.
— Надеюсь, я не причинил тебе боли? Все это было шуткой, как сказала мама.
Я молчала, меня душила ярость.
— Счастливого Нового года, дети, — улыбнулась мать Йоханнеса и подняла бокал с шампанским.
Было шесть часов утра. Ночь сменилась серым, пасмурным утром. Фильм, в котором мы только что снимались, достоин премии «Оскар». Впрочем, лучше бы уничтожить его. Вся жизнь, от начала до конца, была чередой сцен, поставленных безумным, жестоким, странным, жаждущим власти режиссером, который эксплуатировал тщеславных актеров, играя на их чувствах. Бреннер не был тем, кем казался, я тоже не такая, какой кажусь окружающим. Железная мать Бреннера оказалась старой одинокой алкоголичкой, отправлявшейся в поисках любви в паломничества по святым местам. Оба они — каждый на свой лад — были сумасшедшими людьми. Богатство спасало их от возможных неприятностей, но не от самих себя и не друг от друга.
Мать Бреннера предложила мне компенсацию в пять тысяч марок за моральный ущерб и увеличила сумму до пятнадцати тысяч, видя, что я тру запястья. Я могла бы выкачать из них больше, но у меня не было сил торговаться. Я чувствовала себя смертельно усталой, и мне хотелось только одного — добраться до гостиницы и лечь спать. Я отказалась от приглашения позавтракать и выпить шампанского, сославшись на то, что обычно никогда не ем утром. Мать Бреннера выразила по этому поводу сожаление. Я подумала, что орангутанги, наверное, лучше понимают чувства людей, чем эта странная парочка. Возможно, мать Бреннера действительно понимала, что ее сын — настоящее чудовище, перед которым я испытывала ужас. Я боялась даже подумать о том, как далеко он мог бы зайти, не останови его старуха. Если бы произошло самое страшное, она, наверное, помогла бы своему чаду избавиться от трупа.