Адская машина
Шрифт:
— Впрочем, кому я это рассказываю? У вас в Москве плюнуть нельзя без взятки. Не то что подряд на строительство получить.
Факты и цифры, которые были приведены в том газетном материале, из пальца не высосешь. Корреспондент мог получить их только от человека из аппарата Щербакова, от его доверенного лица. Подозрение пало на Людович, которая отвечала за проведение тендеров на строительные работы, лучше других знала всю эту поганую кухню. Щербаков запаниковал, испугался, что какие-то важные бумаги дойдут до Генеральной прокуратуры, до других центральных газет,
Иванченков уверен, что Вера тут ни при чем. Утечку информации в центральную газету устроили конкуренты, которым не досталось выгодных подрядов. Вера Людович простая женщина, исполнительный работник. Но не борец за торжество справедливости. Щербаков понял это, когда делу уже нельзя было дать обратный ход. Вера умерла на Банной горе. За неделю до смерти она полностью ослепла. Те препараты, которыми ее пичкали, дали какие-то осложнения или побочный эффект.
Евгений Людович, похоронив жену, пытался в одиночку справиться со своим горем и с самим собой. Но все валилось из рук, он взял больничный, сидел дома, ни с кем, кроме Иванченкова, не общался, не подходил к телефону. Зимой он сломал ногу, пару недель лежал в больнице. Спустя два месяца гипс сняли, но хромота не прошла, Людович стал ходить с палкой, припадая на больную ногу. Он похудел килограммов на пятнадцать, сразу как-то постарел. Мог молчать днями напролет.
Весной он уволился с работы, сдал казенную квартиру и уехал в Москву к сестре. Иванченков проводил приятеля до вокзала.
Когда подали поезд, Людович сказал: «Эти твари еще пожалеют о содеянном. Я это так не оставлю!» — «В смысле? — спросил Иванченков. — О чем ты?» — «Ты знаешь, о чем, — ответил Людович. — А пожалеют все... Все они».
На этой фразе тягостный разговор оборвался. Людович зашел в вагон, Иванченков передал ему чемодан и сумки с едой. Через пять минут поезд тронулся. С тех пор они не виделись.
— У вас есть его теперешний адрес? — спросил Колчин. — Или телефон?
Иванченков поднялся, скрылся за плюшевой бордовой занавеской, заменявшей дверь в спальню. Через минуту вернулся с бумажкой, положил листок перед Колчиным.
— Евгений присылал мне несколько открыток из Польши, поздравлял с днем рождения, — сказал хозяин. — Он человек несколько старомодный. Обязательный, пунктуальный. Помнит все даты, дни рождения друзей... Короче, все помнит. Но на открытках нет обратного адреса. Только вот этот телефон. Варшавский номер.
— Он вам часто звонит?
— От случая к случаю. Ну, раз в три месяца звякнет. А то и реже.
— Когда он звонил в последний раз? Чем интересовался?
— Недели три назад. Спросил, как дела, как
Колчин сложил листок пополам, опустил в карман.
— Евгений оставил телефон, как он сказал, на всякий случай, — продолжил Иванченков. — И просил никогда, ни при каких обстоятельствах не давать номер ни родственникам, ни знакомым. Даже сестре. Даже если та станет очень просить. Я даже удивился: к чему такая скрытность?
— А почему же вы мне телефон дали?
— Евгений наверняка не станет возражать, когда узнает, в чем дело. Что гибелью Веры заинтересовались, как говорили прежде, компетентные органы. Я вам верю. И в справедливость верю. Я ведь тоже человек старомодный.
Колчин посмотрел в глаза Иванченкова:
— А я вас попрошу никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать о нашем разговоре ни одному человеку. И Людовичу в первую очередь.
— Но почему? Я не понимаю.
— Вы обо всем узнаете. Но позже.
Минут через десять Колчин поднялся, крепко пожал руку Иванченкову и ушел, отказавшись от ужина, кваса с хреном и яблочного вина. Он забыл об усталости, из головы выветрились бренные мысли о бутербродах, пиве и семи часах спокойного сна на жесткой гостиничной койке.
Он шел по темной неосвещенной улице к реке, спотыкаясь о невидимые в ночи кочки, и мурлыкал «Прощание славянки». В ночи за штакетником заборов гасли окна, по-прежнему где-то далеко лаяла собака. Колчину казалось, что сегодняшним жарким вечером он нащупал путеводную нить, узнал нечто такое, что поможет ему выбраться из беспросветного мрака к свету.
Впрочем, как знать, куда тянется эта ниточка...
Москва, проспект Мира. 7 августа
С утра пораньше Стерн позвонил юной любовнице Трещалова. Представившись старым, еще со школьной скамьи, другом Николая Павловича, он сказал, что есть срочный разговор, нужно встретиться сегодня днем.
«А как вы узнали мой телефон?» От волнения Настя не придумала вопроса поумнее. Стерн усмехнулся: не говорить же девочке, что ее телефон он нашел в записной книжке Трещалова, оставленной им на квартире прежней любовницы. Номер также содержался и в новой записной книжке и, кроме того, был занесен в память мобильного телефона.
«Я все объясню при встрече, — ответил Стерн. — Я учитель. Преподаю русский язык и литературу в лицее. Сегодня у меня дела на работе, освобожусь не раньше часа. В два часа дня на выходе с кольцевой станции „Проспект Мира“ вас утроит? Под часами?» — «Устроит, — ответила Настя. — Но что случилось с Колей?» — «Это не телефонный разговор, — вздохнул Стерн. — Но кое-какая информация у меня есть».
Приятный ровный баритон Колиного приятеля понравился Насте, внушил что-то похожее на доверие.
«Я вся извелась, не знаю, что и думать, — подпустила она в голос дрожи. — Мобильный телефон его не отвечает. Я звонила ему на работу, представилась племянницей. Ну, когда мымра секретарь спросила, кто беспокоит. У Коли есть племянница моего возраста. Но на работе ничего не хотят рассказывать, будто я государственную тайну у них выведываю. Его жена вернулась из отпуска, хотя должна была торчать в Греции еще неделю. Она сняла трубку, когда я позвонила на квартиру. Успокойте меня». — «Постараюсь», — пообещал Стерн.