Адам Смит
Шрифт:
Значит, Кэннан имел в руках экономическую работу Смита, выполненную задолго до выхода «Богатства народов» и, что особенно важно, до поездки во Францию, где он общался с экономистами-физиократами Кенэ, Тюрго, Дюпоном и другими.
Профессор кинулся сличать лекции с текстом «Богатства народов» и немедленно обнаружил большое сходство. Кое-где целые страницы с небольшими поправками перешли в книгу.
Важнейшие идеи «Богатства народов» конспективно, в зародыше имелись уже здесь: решающая роль разделения труда, труд как «действительная мера» стоимости, естественная
Через год лекции были изданы. Британское сердце профессора Кэннана ликовало. Независимость Смита от физиократов была доказана. Неосторожное замечание Дюпона, что все важное в «Богатстве народов» почерпнуто у Тюрго, было окончательно опровергнуто, а с ним и подобные намеки современных Кэннану французских и немецких профессоров.
Но это была не последняя находка. Через тридцать лет другой британец, посвятивший жизнь Смиту, глазговский профессор Уильям Роберт Скотт нашел в замке герцогов Баклю в Далкейте (под Эдинбургом) среди бумаг Таунсэнда другую рукопись Смита.
Таунсэнд, отчим молодого герцога, воспитанника Смита, умер от сыпного тифа в сентябре 1767 года в должности министра финансов. Известно, что его интересовали экономические изыскания Смита.
Бумаги Таунсэнда, перевезенные из Лондона в Далкейт, пролежали «в огромном тюке» нетронутыми полтора столетия. В этом пыльном тюке последним документом в последней связке оказалась рукопись раннего варианта первых теоретических глав «Богатства народов».
Скотт легко узнал знакомый по другим документам почерк глазговского университетского писца. Бумага была плотная, ручной выделки — самая лучшая, какую можно было достать в то время. Смит всю жизнь любил хорошую бумагу и не жалел на нее денег. 12 больших листов, по четыре страницы каждый, были пронумерованы его рукой. Писец, очевидно, писал под диктовку профессора.
По всей вероятности, Смит отдал эту рукопись Таунсэнду в начале 1764 года, перед отъездом во Францию. Возможно, у него была вторая копия, а может быть, министр затерял этот документ и Смиту пришлось восстанавливать его по памяти. Напомню, что весь архив Смита был сожжен по его просьбе за несколько дней до смерти.
В этой важной рукописи было и разделение труда, и распадение стоимости продукта труда на заработную плату, прибыль и ренту, и понятие производительного и непроизводительного труда, и ряд других главных экономических идей Смита. Более того, некоторые вещи были здесь особо заострены. О несправедливом характере буржуазного распределения в этой рукописи говорится резче и выразительнее, чем в «Богатстве народов»:
«Бедный работник, который как бы тащит на своих плечах все здание человеческого общества, находится в самом низшем слое этого общества. Он придавлен всей его тяжестью и точно ушел в землю, так что его даже и не видно на поверхности».
Что касается патриотических чувств британских ученых, то их можно понять.
Но в науке вопрос о влияниях и приоритете очень сложен, а в общественных науках он порой теряет смысл.
Действительное соотношение системы физиократов и Смита
Смит в главном стоит выше физиократов, потому что он глубже проник в суть буржуазного общества. Он сделал важнейший шаг вперед, сказав, что всякий производительный труд создает стоимость, а не только труд земледельца, как считали физиократы. Это поставило теорию стоимости на научную почву и подготовило концепцию прибавочной стоимости.
Система физиократов еще имела феодальную оболочку и была односторонней, ибо их кругозор был ограничен условиями феодально-земледельческой Франции. Система Смита более полно выражала интересы и идеи самого передового класса тогдашнего общества, промышленно-торговой буржуазии, которая в Англии была сильнее, чем во Франции.
Вместе с тем в отдельных областях физиократы стояли выше Смита. Признание его исторических заслуг не может умалить французский гений. Кенэ и Тюрго, несомненно, оказали на него влияние, и это надо поставить ему в заслугу, а не в порицание.
Справедливости ради надо сказать, что Смит заимствовал и некоторые ошибки физиократов или, во всяком случае, исправил их не до конца. Он не мог избавиться от ощущения, что земледельческий труд с точки зрения создания стоимости — все-таки какой-то «особенный». Здесь, мол, вместе с человеком «работает» сама природа.
Это ошибка. Без природы, конечно, никакой человеческий труд невозможен, но это относится не только к земледелию. Разве она не «работает» в угольных шахтах, на мельницах, в море? Природа есть лишь объект человеческого труда, но никакой стоимости она не создает.
Как бы то ни было, для понимания творческого и жизненного пути Адама Смита находки Кэннана и Скотта имеют немалое значение.
Прошло 13 лет с тех пор, как в Эдинбурге он впервые начал думать над экономическими вопросами. До «Богатства народов» проходит еще 13 лет. Это — дело всей жизни. Спешить с изданием своих трудов не в характгере Смита.
Находки проливают свет еще нa одну важную сторону жизни и научной деятельности Смита — на его отношения с Адамом Фергюсоном.
Имя этого шотландца теперь почти совершенно забыто. Лишь в специальных работах по истории английской и шотландской культуры XVIII века можно найти анализ его сочинений. Слава Юма и Смита заслонила от потомков живописную фигуру своенравного философа, который полвека был одной из славных достопримечательностей Эдинбурга; случилось именно то, чего он опасался при жизни.
А ведь было время, когда имя Фергюсона — философа и политического писателя — было известно и в Британии и на континенте немногим меньше, чем имя Смита!
В 1804 году, одновременно с первым русским изданием «Богатства народов», в Петербурге и Москве вышли сразу два перевода «Нравственной философии» Фергюсона. Один был сделан с английского оригинала, другой — с немецкого издания.
Первый переводчик, посвятивший свой труд молодому императору Александру I, прямо связывал выход книги «сего знаменитого учителя законов» с либеральными веяниями начальных лет нового царствования.