Адам и Ева
Шрифт:
Фыркнув, взревел мотор.
Ева со Штадлером поднимались по склону — в залитый солнцем, пышущий жаром сад.
Вернулись они спустя полчаса. Штадлер был сконфужен. На обратном пути он споткнулся о ящик, брошенный у склада, и ободрал о стену правую ладонь. Поскольку он себя очень ценил, неприятность эта, происшедшая к тому же на глазах у Евы, сильно его обескуражила. Ссадину он обмотал носовым платком.
Ева обработала рану перекисью водорода.
— Ну вот, готово, все в порядке.
Инженер с легким стоном замахал рукой, а Ева, едва заметно усмехнувшись,
— Ну а теперь, детишки, в путь, — проговорила она. — Надо думать, не вся еще из Лабы вода утекла.
— Позволю себе внести другое предложение, — внезапно вмешался директор. — Что вы скажете, если я приглашу вас в наш погребок? Мы с инженером намеревались заглянуть туда. Все уже подготовлено, Боуша нас ждет.
Мы с Евой растерялись от неожиданности.
— Там приятно и прохладно, — продолжал директор, отирая пот со лба. — Лучше ничего не придумаешь.
Он был прав. «Погребок» — уютный ресторан, устроенный в каменном подвале бывшего лобковицкого замка; вино роудницких виноградников в огромных деревянных бочках выдерживается там уже восемь столетий. Летом в таком подвальчике особенно приятно посидеть.
— Просто не знаю, как и быть, — сказала Ева. — Заманчиво, ничего не скажешь.
— Всего на часок-другой. Кутнем немножко. Я велел приготовить чего-нибудь повкуснее. И отведаем, каков наш «Вавржинец» и «Мюллер-Тюргау». Решено — едем с нами в погребок. А обратно вас мой шофер доставит.
Директор подмигнул мне из-за инженеровой спины, давая понять, что за бокалом вина снова можно попытать счастья насчет этой проклятущей поливальной установки.
— Голова у тебя уже не болит? — спросил я Еву.
— Нет, прошла. — Глаза ее вдруг блеснули. — Но мы ведь обещали детям…
Одной рукой она погладила коротко остриженную головку Луции, а другой сжала плечо Томека.
— Послушайте, — неожиданно проговорил инженер. — Я вот все думаю об этом вашем деле. И надумал попробовать одну штуку, хоть это чертовски трудно, но может и получиться. Наперед я вам ничего, разумеется, не обещаю. Многое зависит не только от меня.
— Наконец-то речь не мальчика, но мужа! — воскликнул директор и приятельски шлепнул инженера по спине. — Это нужно отметить!
Было заметно, что предложение директора произвело на Еву должное впечатление.
— Ну как? Поедем? — спросил я.
Поколебавшись, она повернулась к детям и решительно заявила:
— Дети, купанье откладывается на завтра.
Луция, не пропускавшая ни одного слова из разговора, плаксиво затянула:
— А я хочу купаться…
— Что за манеры, Луция? В девять часов, не позже, мы будем дома. Томек останется с тобой.
Войдя в дом, она увлекла за собой Луцию и Томека, но в дверях еще раз оглянулась:
— Сейчас улажу отношения и вернусь. Заодно и сама марафет наведу.
Какое-то время из окна еще доносились жалобы и хныканье, потом все стихло.
— Ну вот, уговорила, — произнесла Ева, объявившись минут через двадцать. — Все, можем ехать.
Штадлер смотрел на нее в полном изумлении.
Ева переоделась в белое платье с едва приметным оттенком ванильной желти. Смуглое лицо, загорелые руки и плечи, густые черные волосы
— Ну как? Можно уже появляться на людях? — обратилась она ко мне.
В голосе ее совсем не чувствовалось усталости; в нем звенела жизнь.
— Мне иногда приходит в голову, что твои мигрени — просто выдумка, — ответил я.
Ева рассмеялась счастливым смехом. Улыбкой, которой она меня одарила, мне пришлось поделиться с директором и инженером.
— Очень красиво. Но не захватить ли еще и кофточку? — посоветовал директор. — В погребке холодок хоть и приятный, но сыровато.
— Не стоит, — без колебаний отвергла совет Ева. — Часок-другой приятного холодка не помешает. Зной прокалил меня уже насквозь.
Она обернулась ко мне:
— Я обещала Луции и Томеку вернуться не позже девяти. Поехали.
Усталость ее как рукой сняло. Быстрой пружинящей походкой она пошла к машине. И шла, словно оделяя всех дарами.
Инженер не сводил с нее глаз. Галантно подскочил к дверце, хотя обе они и без того были распахнуты настежь.
Машина прогрелась донельзя. Настоящее пекло.
Зато в погребке на нас повеяло освежающей прохладой. Боуша все приготовил. Лампа освещала простой продолговатый стол и лавки вокруг него. На столе — два холодных блюда, хлеб, бокалы и бутылки с белым и красным роудницким разных лет выдержки. Сбоку, в древней каменной стене, поросшей мягкой седой плесенью, мерцал камин. Стены, влажные от подвальной сырости, отливали матовым блеском; пламя камина отбрасывало красноватые блики и на гигантские деревянные бочки, выстроившиеся в длинный туннель; на некоторых были надписаны названия виноградников — «Совице», «Брзанки», «Бехлин».
Вступив в этот седой от старины, отдающий затхлостью склеп, я почувствовал, что расслабился. Словно попал в какой-то волшебный мир, чуждый суете и хаосу. После стольких дней изнурительного зноя, лишавшего сна даже по ночам, это было особенно приятно. Тем более что инженер хотя и не слишком определенно, но откликнулся на нашу просьбу. Меня даже не задевали его галантность и внимание, которые он оказывал Еве.
Инженер откровенно ухаживал за ней. А я похохатывал про себя. Мой милый, не ты первый и не ты последний, кто к ней подбирался, прельстясь призывной прелестью красивой женщины. Ведь она прямо-таки обдает жаром чувственности. И с тобою она расправится, как с другими, успокаивал я себя.
После двух-трех выпитых бокалов у инженера развязался язык. Приглушив голос, он с самоуверенной небрежностью рассказывал нам о своих поездках. И мы, с удобством расположившись за столом, потягивая винцо, посетили вместе с ним Париж, Франкфурт, Венецию и всякие прочие места, где он уже побывал. (Путешествия — наша с Евой страсть и слабость.) Без сомнения, под воздействием выпитого — а мы пили вперемежку красное и белое вино разных лет выдержки — нам особенно отчетливо представлялось, как наши поливальные установки помогают увлажнять земли разных стран, как брызжет из них живительная влага, дарующая жизнь всему растительному миру.