Ад
Шрифт:
— Айк, кто там музотрон вырубил?
Вновь заскрежетали железные рельсы, по которым, коварно ухмыляясь, покатился Михай, обойдя по кругу своего — гм! — оппонента, и вот он уже остановился перед расплющенной грудой стекла.
— Число, говоришь?.. Форма? Ну-ну…
Он резким движением сбросил свои сабо, оставшись босиком.
— Пусть помогу себе я! — воскликнул Михай и, втянув губы и живот, ступил на осколки.
И если во время своего танца «прозрачная сестра» напоминала белое пламя, которое медленно колыхалось над разбитой бутылкой, то рокер в черной футболке с молниями «AC/DC» на груди взорвался пламенем противоположного цвета. Лицо его, в отличие от благолепной маски Людмилы Георгиевны,
А Михай уже сошел со стекла, обтер подошвы, измазав ладонь кровью из небольшого пореза, и поднес к глазам маленький осколок, впившийся было в его ногу. Внимательно осмотрел его, покрутил перед носом и, иронически уставившись на лицо — гм! — оппонента, положил в рот. Стекло захрустело на зубах.
В толпе захохотали:
— Вот дает парень!.. Железный вьюноша… Без всяких там линз-брынз…
Почти сразу же засуетился и толстый Айк:
— Граждане! Не покупайте опиум для народа! Покупайте билеты на тусовку с участием самой железной группы Приднепровья «Про-Ро-о-о-ки»!
А потом куда-то быстро побежал, выдернув себя из толпы.
Михай тщательно перемолол зубами стекло, сглотнул его и проговорил, не отводя взгляда от Людмилы Мирошник:
— Вот так!.. Если захотим, можем еще и по огню прогуляться.
Он не знал, что для исполнения желаний, высказанных даже невольно, иногда почему-то складываются очень благоприятные условия…
4
Очень хотелось курить. И я, сидя под ветвями исполинской ивы, растущей во дворе пятиэтажки Беловода, печально размышлял: а надо ли было бросать эту отвратительную привычку? Все равно переживания и стрессы убивают нас быстрее, чем тот же никотин.
Дело в том что, задержавшись на спектакле-соревновании, а потом еще минут пятнадцать выжимая сведения из Мельниченка (или наоборот?), я опоздал к Вячеславу Архиповичу. Он меня не дождался. Я настырно нажимал кнопку звонка, но, как пел Высоцкий, «а в ответ — тишина». Раньше, года два тому назад, Беловод обязательно оставил бы мне записку, однако времена изменились. И, в конце концов, в этом был виноват только я сам.
От Мельниченка я ничего нового не узнал. Строго контролируемый Тамарой, он лишь улыбался и односложно отвечал на вопросы. Например: «А что, Гемонович уже ходит в ваших доверенных лицах?» Ответ: «Он — мой избиратель». Или: «Не кажется ли вам, что местной властью на руководство „Луча“ оказывается какое-то давление?» И снова: «Все точки над „и“ расставит следствие».
В общем, содержательная беседа. Но то, что на выборах мэра Мельниченко однозначно будет поддерживать Пригожу, я осознал основательно.
«А может, выйти на Ивана? — подумал я. — Поскольку он, мягко говоря, не любит Паламаренка, то можно и подыграть ему: пусть ляпнет что-нибудь про отношения Олега с Беловодом».
Я уже почти принял решение и, встав со скамейки, собрался идти на поиски Пригожи. Но внезапно замер, увидев странную картину.
Если через двор пробегает стая собак, то это не вызывает особого удивления. Но если — кошек?.. Впрочем, собаки там тоже были. Я насчитал четверо «друзей человека» и семеро любимиц домохозяек. Все они целеустремленно, как говорят, «плечом к плечу», не озираясь по сторонам и ни к чему не принюхиваясь, наискось пересекали двор. Я встряхнул головой, и неестественная стая исчезла за углом дома.
«Ну
Продолжая удивляться, я бросил взгляд сквозь гибкие ивовые ветви на второй этаж, где находился балкон Беловодовой квартиры, и замер во второй раз. Какой-то парень быстро передвигался по нему, явно в поисках чего-то. Вот он, наклонившись, исчез за цветами, росшими вдоль балкона, через секунду появился снова, покрутил головой, оглядываясь вокруг, и зашел в комнату, оставив за собой приоткрытые балконные двери. Было далековато, и я не успел как следует его рассмотреть. Но что-то в его фигуре и одежде показалось мне знакомым.
Как же я пропустил мимо себя этого незнакомого знакомого? Наверное, когда растекался «мыслию по древу». Чертыхнувшись, я быстро побежал к подъезду.
Но на мое очередное удивление громкий звонок и не менее громкий стук ни к чему не привели. За дверью, обитой дешевеньким дерматином, затаилась абсолютная тишина.
Я всю жизнь хорошо понимал, что во мне постоянно пульсирует какая-то авантюрная жилка. Помню, что Ляльке сначала это даже нравилось, потом она к этому привыкла и, в конце концов, начала тихо ненавидеть эту черту моего характера. Однако так уж я был устроен.
Поэтому, вздохнув, я вытянул из кармана начатый пакетик «Орбита», пожевал гибкую душистую пластинку и, оторвав от нее кусочек, заклеил им дверной глазок. Спустился на площадку между маршами, еще раз осмотрелся и, открыв окно, выкарабкался на карниз, нависший над дверью подъезда. К счастью, во дворе было пусто. Я осторожно встал на трубу газопровода и, плотно прижавшись к стене, пополз к балкону, ощущая себя гусеницей на ветке.
По пути заглянул в окно кухни: там никого не было. Между тем, когда я уже приближался к балкону, внизу громыхнула дверь подъезда. Я осторожно скосил глаза, но снова никого не заметил. Наверное, кто-то зашел. Интересно, если этот кто-то все же заметил меня, то что он подумал?..
Стараясь передвигаться как можно тише, я взобрался на балкон, едва не перевернув какое-то ведерко, и заглянул в комнату. И не сдержался от удивленного свиста: она напоминала мирное славянское городище после визита воинственных варягов. По полу были разбросаны какие-то бумаги. Дверцы «стенки» производства гременецкого мебельного комбината раскрыты, и на полках застыл сплошной хаос из пучков полыни, одежды, папок, посуды и опять-таки каких-то бумажек. Даже люстра, кажется, висела кривовато, а икону в углу (Беловод был верующим человеком) явно кто-то снимал и повесил назад, только сорвав с нее оклад и разбросав по полу березовые веточки. Я сделал шаг вперед и замер: под ногой у меня валялась фотокарточка в рамке с разбитым стеклом. Под ним, обнявшись, весело улыбались трое — я, Вячеслав Архипович и Лялька. Подняв фото, я бережно положил его на подоконник. Осторожно ступая и сжимая кулаки, обошел квартиру. Нигде никого не было. Наверно, пока я ползал по трубе, ворюга таки убежал. Но почему я не видел его во дворе?
Я встал посреди большой комнаты, оглядываясь по сторонам. Повеселился вор основательно. Но что было украдено, я не знал. Кроме оклада с иконы. Кстати, он был золотой. И, насколько мне было известно, являлся единственной ценной вещью Вячеслава Архиповича. Икону ему подарил какой-то сибиряк в те не очень-то и далекие времена, когда Беловод отбывал ссылку на заснеженных зауральских просторах.
Что же делать? Вызывать милицию? Но как я объясню свое присутствие в квартире? Мол, в гости пришел. Через балкон… Искать Беловода? Но где? Да еще в такой большой праздник. Я бросил взгляд на часы. Шесть. А может, беспокойный Вячеслав Архипович все-таки пошел в институт? Нелогично, но попробовать можно.