Абьюз
Шрифт:
Фамильная тьма: желание причинять боль в первую очередь тем, кого мы вожделеем.
Тёмная сторона есть у всего, кроме солнца. Свет без тени беспощаден, он сжигает дотла. Тень и должна быть. Меня тени никогда не пугали. Меня пугает их отсутствие. Гораздо страшнее, когда в человеке не видно изъянов.
Она подняла лезвие и приставила его к моему горлу. Острие легко касалось ямки под подбородком, дразня кожу завораживающим холодком.
–О! Вижу ты решила подойти к решению с огоньком и фантазией? Я бы предпочёл пощекотать нервишки в других местах…
Я хотел наклониться ниже, чтобы интимно прошептать
– Это в каких же?
Она не сопротивлялась, словно завороженная, когда, сжав пальцы на тонком запястье, я потянул её руку вниз, слегка прижимая острие ножа к собственному телу, так, чтобы оно прочерчивало на обнажённой коже тонкую царапину.
Боль была совсем лёгкой, невесомой, как паутинка и такой же дразнящей – поцелуй бабочки, обманчиво-призрачный, существующей скорее в воображении, чем наяву.
Скользнув по костям ключицы, надрезав кожу на груди, он нерешительно дрогнул в её руке.
Катрин пыталась разжать пальцы, но я не позволил ей этого сделать.
– Не надо! – жалобно пискнула она.
От неё веяло страхом с лёгким шлейфом возбуждения. И это завораживало. Заводило лучше любого афродизиака.
Тепло, так же естественно исходящее от тела Катрин, как аромат исходит от цветка, притягивало к себе меня так же верно, как её красивое лицо, выступающее из дымки стеклянных волос. Не отпускало взгляд.
Прозрачные, как студёная вода или зимнее небо, глаза. Холодные, хмурые, серые. И губы, нежные, гладкие, словно лепесток розы, разогретый солнцем. Коснуться их, испробовать их вкус в это мгновение стало такой же острой необходимостью как глоток воды после долгой прогулки в знойный день.
Её губы дрожали под моими губами. Что тому было причиной? Волнение, связанное с желанием, которого она не желала принимать, но которому всё равно покорялась?
Любить женщину можно по-разному.
Иногда вступая в чертоги женского тела действуешь подобно варвару-завоевателю, сокрушая преграды, опустошая недра, выгорая в горниле страсти сам до тех пор, пока не придёт бессильное изнеможение, пока не разожмёшь объятий, опустошённый и чёрный, как дом после пожара, в котором не осталось ничего, кроме копоти.
Иногда это поединок, иногда – игра. Иногда просто ни к чему не обязывающее общение, мимолётное, почти случайное, как прикосновение рук.
Тело Катрин было подобное чистейшему сосуду, прозрачному хрусталю, в котором плескалась сияющая субстанция её души. Оно было чистым и прикасаясь к нему я каждый раз словно бы причащался, получая прощение и отпущение грехов.
Её плоть была словно сплетена из тугого шёлка. Волосы, в которые мои руки ныряли как в волны; губы – их дыхание согревало и будоражило воображение; гибкий, узкий, как стебель лианы, подвижный стан в моих руках; нежный бугорок девичьей округлой груди, умещающейся в ладони и волшебная раковина, в которой таилась жемчужина женственности, сладкая, как мёд и пьянящая, словно южное вино из высшего сорта виноградника.
Когда я сжимал тело Катрин в своих объятиях, мне казалось, что я обнимаю свет, пью из его волшебного источника. Словно невидимые крылья ангела стряхивали с меня оковы
– Я никуда тебя не отпущу. Никогда, – сказал я, жадно прижимая её к себе.
Катрин в ответ только вздохнула и опустила ресницы.
ГЛАВА 16. Мередит
Когда тебя похищают похитителя положено ненавидеть. Или бояться. Нормальным людям свойственно наблюдать за своим тюремщиком улучая момент, чтобы сбежать без оглядки, теряя тапки и сверкая пятками.
Возможно, это было иллюзией, но у Мередит создавалось стойкое впечатление, что сбежать за бесконечно-длинный вечер она могла бы множество раз, но факт в том, что даже не пыталась.
***
В детстве Артур ей почти не запомнился. Она всегда липла к Ливиану, а его младший брат был чем-то вроде неясного пятна на заднем плане. Что-то или, в данном случае, кто-то, кто проходит фоном – вроде есть, а вроде бы его и нет, так, декорация. Забавно, что Артур запомнил её гораздо лучше, чем она его.
Однако, после последних событий, Мередит его теперь уж точно не забудет!
Это походило на пытку. Затянувшаяся агония, которой не предвиделось конца. Тёмный дом, дорога, обрывающаяся далеко за кромкой леса, из которого не выбраться. И хрупкий молодой человек похожий на поломанную куклу.
Мир отодвинулся далеко, а в узкий проём окна из комнаты свет потихоньку уходил и, словно бы, густея, превращался в белый клубящийся туман там, за стеной.
В отличие от Линды, Мередит всегда была мягкосердечной. В ней легко было вызвать сопереживание, сострадание, жалость. Дар эмпатии был её сильной стороной с детства. А теперь, стоило ей взглянуть на Артура, как сердце переполнялось чувством – он походил на опустошённый сосуд, из которого вылилось всё, ради чего этот сосуд создавался.
Не получалось увидеть в этом изломанном создании угрозу для себя. И всё же Артур пугал Мередит. Пугал совершенной безжизненностью, опустошённостью.
Что должно произойти с человеком, чтобы сделать его таким?
Нет, он не представлял для неё опасности. Если Артур Брэдли и был для кого-то опасен, то только для себя самого. Весь, как оголённый нерв, как искрящий провод – сплошная боль.
Мередит так хотелось помочь чем-то, хоть как-то унять его боль, пусть всего лишь на короткое мгновение. В тоже время она понимала, что бессильна. Её знаний недостаточно, чтобы облегчить ему физические муки, уже не говоря о чём-то большем.
Всё, что она могла сделать в данной ситуации – это не создавать проблем и просто быть рядом.
Всё заканчивается – Мередит это точно знала. И хорошее, и плохое имеет конец.
Света оставалось всё меньше, а темнота, напротив, с каждой минутой густела. Но это только к лучшему. Темнота скрывала острые углы.
И кровь – много крови.
Мередит следовало бы найти ключи. Или смартфон. Следовало бы позвонить Линде. Искать выход. Пытаться вернуться домой. Вместо этого она сидела на полу рядом с Артуром, держа его за руку, а иногда, когда судорога скручивала его тело, наваливаясь всем телом ему на плечи, чтобы хоть как-то удержать его бьющееся тело.