Абу Нувас
Шрифт:
— Что же было с Ибн аль-Мукаффой? — нетерпеливо спросил Хасан.
— Аль-Мансур приказал отрубить ему руки и ноги и сжечь их в печи, а потом бросить в огонь тело. Только Аллах знает, виновен он на самом деле в какой-нибудь ереси или просто халиф и его наместник отомстили ему за то, что он был смелым человеком и не боялся уличать в несправедливости. У нас в Басре жило множество ученых, и сейчас есть ученые и литераторы, но не было никого, кто бы мог сравниться с Ибн аль-Мукаффой. Ты понял смысл его книги?
— Да, он на примере ссоры царя зверей льва и быка
— …Не только это, — прервал его Абу Исхак. — Он говорит о пользе благоразумия и уверенности, призывает обдумывать все свои поступки и слова, чтобы не раскаяться потом, когда раскаяние бесполезно. Я дал тебе эту книгу, чтобы ты внимательно прочел ее и поступал сообразно тому, что в ней указано, потому что уже хорошо знаю тебя и вижу, что ты склонен к необдуманным поступкам, хотя одарен быстрым умом и хорошими способностями. Оставь эту книгу у себя и постоянно читай ее, пусть она будет твоим наставником.
Сказав это, Абу Исхак поднялся и, попрощавшись с мальчиком, вышел. Хасан задумался.
Конечно, учитель верно говорил о нем, он действительно часто поступает необдуманно и поэтому всегда оказывается свидетелем того, что не надо видеть и слышать. Всему виной неумеренное любопытство. Но ведь скучно всегда размышлять. Не проще ли жить, как придется, как Исмаил и его товарищи? Правда, Исмаил лишился руки, но даже мудрый Ибн аль-Мукаффа окончил жизнь в печи и его не спасли ни ум, ни рассудительность. Наверное, старик, который приходил к Абу Исхаку в лавку, очень благоразумный человек, и тот, кого наместник казнил у него на глазах, тоже не был легкомысленным — недаром Абу Исхак назвал его одним из самых справедливых людей нашего времени!
А вот Валиба вряд ли рассудителен, иначе не стал бы всю ночь пить вино и слушать пение. Нет, такие нравятся ему гораздо больше, пусть люди говорят, что он гуляка и безбожник!
Он будет внимательно читать книгу, но поступать по-своему. А еще, пойдет сейчас к Валибе и попросит рассказать о мудром Ибн аль-Мукаффе, о его книге, и о многих других вещах.
Поднявшись, надев кафтан и шапочку, Хасан направился к дверям.
— Куда ты? — крикнула мать.
Если сказать ей правду, она ни за что не разрешит.
— Я немного погуляю.
Мать что-то говорила, но Хасан, не слушая ее, быстро выскользнул на улицу и пошел знакомой дорогой.
У ворот дома Валибы было привязано несколько коней, на земле стояли носилки, возле них сидели рабы, белые и чернокожие. Хасан постучал в ворота, но привратник, выглянув, оттолкнул мальчика и снова задвинул засов. От обиды кровь бросилась в лицо. Хасан снова постучал, на этот раз сильнее. Рабы засмеялись.
— Откройте почтенному гостю, у него, наверное, важное дело! — крикнул один. Другой сказал:
— Эй, малыш, будь настойчив, господин любит красивых мальчиков!
Но тут Хасан увидел среди них знакомого евнуха, слугу Яхьи ибн Масуда. Хасан подошел к нему.
— Хозяин этого дома приглашал меня приходить к нему и обещал, что будет учить стихам.
Тот пожал плечами:
— Сынок,
Евнух постучал и сказал привратнику:
— Пропусти меня к моему хозяину, у меня важное дело, а этот мальчик со мной.
Ворота открылись, и они вошли. Хасан ожидал увидеть дворец, вроде дома Яхьи, но дом Валибы был не намного богаче того, где жила их семья. Двор вымощен каменными плитами только по краям, а в середине — крепко утоптанная глина, политая водой. Из дома доносились громкие голоса, хохот, потом женский голос что-то запел.
Хасан вместе с евнухом поднялись на невысокую галерею, окружавшую дом. Оттуда прошли во внутренний двор, где расположился Валиба со своими гостями. Стоявшее в середине глиняное возвышение покрыто обычными циновками; подушки, которые гости подложили под локти, сшиты из полосатой шерстяной ткани. Тем ярче казались наряды гостей Валибы: зеленый, шитый серебром камзол Яхьи ибн Масуда, шелковые и парчовые одежды других, незнакомых мальчику, гостей.
Сам хозяин дома облачен в богатый кафтан, который был ему немного мал и, видно, жал, отчего поэт то и дело дергал плечами и оттягивал ворот. Перед ним стоял большой глиняный кувшин с вином и такой же, полный воды. Валиба наливал вино в кубки из обожженной поливной глины и передавал их остальным. Хасану показалось, что это смешение богатства и бедности особенно нравится гостям, которые веселились вовсю.
Один из них только что сказал что-то, и все рассмеялись. Увидев мальчика, Валиба обрадованно крикнул:
— Пришел мой маленький виночерпий! Возьми, займись делом!
Хасан уже знал, что вино надо смешать с водой и подавать чаши гостям, но он обиженно воскликнул:
— Ты звал меня заниматься стихами, а не вином!
Ответ Хасана вызвал всеобщее веселье. Но Валиба жестом успокоил гостей и сказал:
— Мы и занимаемся стихами, лучше всего они запоминаются за полным кубком. Займись же своим делом, и ты увидишь, как я даю уроки.
Когда Хасан нехотя взял кувшин и стал смешивать вино, Валиба обратился к одному из гостей, худощавому юноше в полосатом парчовом кафтане, и спросил его:
— Какие ты знаешь стихи о вине, которые можно считать образцом?
Юноша ответил:
«Встань утром и напои нас, Не жалей вина из Андарина!»— Клянусь Аллахом, ты прав, а кто из новых поэтов лучше всего прославил вино?
— Лучше всего его прославил Абу Муаз, когда сказал:
«Когда смешанное с водой вино наливают из кувшина в кубок, Не знаешь, смеется ли оно надо нами или ворчит, предостерегая нас. Кувшин преклоняется перед пустым кубком, наполняя его, Как тот, кто читает в мечети молитвы, склоняясь ниц».