Абраша
Шрифт:
– Естественно, многие неясности значения большого не имеют, но вся беда в том, что, когда начинаешь сомневаться в деталях, возникает недоверие к основному – а это Основное, его прочтение, интерпретация, понимание и развитие в веках – это наша история, это наши судьбы, замешанные на море крови, ненависти, мрака.
– Например…
– Например… Вы задумывались когда-нибудь, почему иудейская цивилизация оказалась самой жизнестойкой, исключительно жизнеспособной?
– Вы еврей?
– Это имеет какое-то значение?
– А вы как думаете?
– Вот именно. Так вдумайтесь: средний возраст цивилизаций, как считают многие, – около тысячи лет.
– Шпенглер, к примеру.
– Точно! А вы эрудированная девушка! Примерно около тысячи лет. До полутора тысяч, не более. Затем цивилизация заканчивает
– При чем здесь евреи?
– Евреи всегда «при чём». А если серьезно, то вдумайтесь…
– Я уже вдумываюсь, вдумываюсь…
– … только три цивилизации пережили своих ровесников и насчитывают историю более трех – четырех тысячелетий и продолжают прогрессировать. Это…
– … китайцы, индийцы и…
– и иудеи. Уникальность последней цивилизации в том, что она, в отличие от своих «партнеров-долгожителей», больше половины своей истории – со времен разрушения Второго Храма до 48 года – не имела своего государства, своей территории и существовала в рассеянии. При всем ужасе своего существования в диаспоре, при всех немыслимых гонениях и травле, пожалуй, никто так не воздействовал на мировую, европейскую, прежде всего, историю, нежели евреи.
Старая лохматая собака подошла, присела. Ее глаза слезились. Хвост дружелюбно расслабился. Она тоже прислушивалась к человеческому голосу, к его тембру, модуляциям, убеждающим и успокаивающим.
– Я не закончил. Итак – еврейская цивилизация, при всей своей уникально трагической истории и невероятно сложных условиях существования выжила и не собирается уходить на задворки истории. Почему? – А потому, что неукоснительно соблюдала эта нация Закон. Как был заключен союз между Господом и семидесятипятилетним Авраамом – а случилось это за две тысячи лет до Рождения Христа, – по которому потомки Авраама стали Избранным Народом, и как получили они землю Ханаан при одном условии, что все мужчины Избранного Народа будут делать обрезание на восьмой день после рождения или обращения, – так и совершают почти четыре тысячи лет неукоснительно сей обряд.
– Это в СССР-е то?
– СССР-у вы не берите. Это вообще не цивилизация. Здесь даже крестят детей тайком… если крестят. Девяносто девять процентов боятся. Да и не нужно это им. Во всем же нормальном мире – да, евреи делают обрезание на восьмой день. Как было сказано в «Скрижалях завета», полученных Моисеем из рук Всевышнего, «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя…» и так далее, так и не работают правоверные евреи по субботам, аж по телефону не говорят, в машины не садятся, хотя, по-моему, в машине покататься, это не работа, а одно удовольствие… И так во всем. Как не ели свинину четыре тысячелетия назад, так и сейчас – немыслимо представить, как не мешали молочное с мясным… Да что говорить! Незыблемы были Законы иудейские.
– Ну и что?
– А то, милейшая Алена, только один раз они были нарушены. Причем все сразу.
– Когда?
– В ночь на 13 Нисана, когда судили Христа.
– Абраша, простите, а вы верите в то, что Христос действительно существовал, и действительно воскрес из мертвых?
– Это очень интимный вопрос, и я на него не отвечаю. Впрочем… Впрочем, вам отвечу. Да, я убежден в том, что существовал этот реальный человек, несправедливо и противозаконно осужденный и принявший мученическую смерть, и я верю в его тварную – человеческую и нетварную – Божественную природу, как и в то, что эта мученическая
– Вы напрасно расшаркиваетесь. Мне интересно – прозвучало не очень искренне, Абраша это заметил и, не скрывая, усмехнулся, но продолжал – его прорвало и мало что могло его остановить. – Однако не это важно. В конце концов, кто-то верит, кто-то не верит, кто-то колеблется, кому-то – а таких большинство – всё до лампочки. Важно другое: в сознании человечества обстоятельства смерти Иисуса, вне зависимости, как это было на самом деле, не подлежат сомнению, обсуждению, изучению. Это – догма. А эта догма, эти обстоятельства последних земных дней Иисуса, описанные в Евангелиях, не совпадают с тысячелетними законами и традициями еврейского народа.
Алена поначалу не очень внимательно вникала в слова Абраши, она смотрела на его профиль, слушала интонацию его голоса, наслаждалась пьянящим ароматом хвойного леса, песчаного карьера, вереска. Еще одна электричка прошмыгнула внизу. Солнце неторопливо заваливалось к синеющему далеко внизу лиственному лесу. Однако постепенно монолог Абраши ее увлек.
– Трижды судили Христа. Но не суд у Пилата, и не суд у Ирода Антипы важен для меня. Первый и последний – самый важный суд, согласно Евангелиям, – суд Синедриона. И тут главная загвоздка.
Собака поднялась, неторопливо нехотя отряхнулась и медленно удалилась, не попрощавшись.
– Независимое создание.
– Правильно. Не надо просить, заискивать, ждать…
Потянуло прохладным ветерком. Солнце постепенно растворялось в предвечернем мареве. На противоположном краю небосклона появились робко мерцающие звезды.
– Что-то холодает, – сказала Алена, но про себя подумала: «Рано или поздно он будет со мной».
– Заговорил я вас. Пошли. Пора отдыхать.
«… Янки Кубой управляли,/ За людей нас не считали,/ Но явился тут Фидель » – и ансамбль радостно подхватывал: « Но явился тут Фидель!». Чудный получился Новый год, веселый. Николенька выпил полтора бокала Советского шампанского, бутылка хранилась между оконными рамами и чуть не замерзла, но именно такое – ледяное было особенно вкусным. Ему и раньше разрешали выпить полбокала шампанского в самый важный момент наступления Нового года, когда часы на Кремлевской башне ударяли двенадцатый раз, папа выстреливал пробкой в потолок и все кричали: «С Новым годом! Урррра!». Однако раньше оно было сладеньким – родители вообще любили сладкие вина, и особым шиком считалось купить вино «Мускат Прасковейский», а шампанское на Новый год – «полусладкое» или, в крайнем случае, «сладкое». Кроме того, как правило, вино забывали или опаздывали охладить, и Кока не получал никакого удовольствия, глотая эту сладкую, теплую, газированную водичку. В этот же год «полусладкое» не достали, и папа принес «полусухое», плюс еще накануне его положили между рамами на вату и гроздья рябины, которыми украшали межоконное пространство на зиму. Так что Николенька выпил бокал холодного терпкого вина с удовольствием и даже попросил добавки. Мама удивленно посмотрела, но не возражала. Коке стало весело. Он смеялся так заразительно, что родители не выдержали и расхохотались вслед за ним. «Заяц окосел», – давилась от смеха мама, и папа радостно кивал. В этот момент Кока любил их особенно сильно, думая, что тут же, не задумываясь, отдал бы за них жизнь, такие они хорошие. Впрочем, в этот момент он любил всех на свете. Потом зажгли елку. Николеньке, хоть он и стал высоким и стройным юношей, пришлось забраться на стул, чтобы зажечь верхнюю свечку, потому что елку в тот год достали высокую и относительно пушистую. Папа запел: «О ель моя, о ёлочка, ты вечно зеленеешь». «Тепло тебе и в зимушку, тепло тебе…» – подхватила мама, «О тоненбаум, о тоненбаум», – запели они дуэтом, но Ника не знал, что такое этот Тоненбаум.