Шрифт:
П.Попогребский
"Абицелла"
Было около семи утра, когда над домом взошло солнце, и его свет, расчлененный на пластинки в щелях пластмассовой шторы, покрыл стену комнаты четкими вертикальными линиями, как штрихами растра.
Нежные блики заиграли на боках продолговатого ящика, стоящего в углу. Оттуда послышался щелчок, и на панели засветилась шкала - электронный хронометр включил компьютер, который тотчас приступил к выполнению утренней программы: постукивая, разошлась на окне штора, комната наполнилась солнцем и веселой музыкой,
Человек, завозившийся на низкой лежанке в глубине комнаты, видимо, был немолод, ибо его пробуждение сопровождалось звуками, диссонирующими с приподнятой атмосферой только что народившегося дня: вздохами, покряхтываньем, звучным кашлем заядлого курильщика.
Усевшись в постели, он уставился в окно. Над крепкой его головой, свободной от лишних волос до самого темени, задорно торчал примятый во сне седой хохолок, отчего тяжелое лицо с волевыми складками по щекам приобрело неуместно проказливое выражение.
– Бог мой!
– громко сказал он.
– Какое утро!
Босиком прошлепал через всю комнату и распахнул окно. Его грудь обдало холодком, а в лицо пахнуло острым запахом сырой земли. Над садом еще витал зеленый туман, искрилась роса в траве под вязами, но песчаная дорожка, ведущая к дому, начале просыхать, и те места, куда не падала тень, уже посветлели.
Ясное утро таяло над деревьями, и мерно колыхался за кустами пласт неба, окованный камнем, - это в бассейне вздрагивала воде, отзываясь на толчки и шумы, порождаемые огромным городом, на окраине которого прятался под вязами дом Томаса Кинга, загадочный дом с просторной и низкой комнатой на втором этаже.
Солнце поднималось все выше, по стене поползли вверх потоки теплого воздуха.
– Сейчас выбежать бы на солнце в одних трусах, - мечтательно сказал Кинг, - сесть на дорожку и сыпать пригоршнями теплый песок себе на колени!
За долгие годы, которые Кинг провел наедине с самим собой, образовалась привычка думать вслух, и он перестал замечать это.
В кроне вяза, простершего ветви над самым домом, возились воробьи. Внезапно в их гомоне, от которого, казалось, шевелились листья, послышался какой-то особенный посвист, чистый и знакомый.
– Ага! Это овсянка!
– с удовлетворением заключил Кинг и тут же подумал, что не зря запретил садовнику Ноксу опрыскивать одорантом дерево. Преданный Нокс беспокоился, что воробьи будят хозяина раньше времени.
– Но в вязе гнездятся не только воробьи, - глубокомысленно возразил бы Кинг Ноксу, будь он сейчас перед ним.
– Вот - запела овсянка. Впрочем, нет. Это слишком мелодично для овсянки. Так кто же это?
И, решив обязательно спросить садовника об этой певунье, он отвернулся от окна и направился к лежанке, с которой уже исчезла постель, а вместо нее появилась сложенная в стопку его утренняя одежда - спортивный костюм из синего эластика. Одеваясь, Кинг мельком взглянул на себя в зеркало и замер - на его лице блуждала глуповато-радостная улыбка.
– Ну, что сияешь, старая
– обратился он к своему отражению и попытался погасить улыбку, но в результате разулыбался во весь рот. Глаза совсем, как у мальчишки, которому пообещали купить велосипед.
– Впрочем, - уже ворчливо добавил он, - сейчас дарят не велосипед, а орнитоптер.
Неожиданный приступ радости слегка обеспокоил его, ибо никаких видимых причин к подобному веселью не было. Он подошел к электронному комбайну, в полированном ящике которого вместе с компьютером был смонтирован телевизор и радиоприемник, погрузил руку по локоть в особое отверстие, надел на голову ажурную шапочку энцефалографа и нажал на клавишу, против которой на панели было написано "Эскулап".
– Доброе утро, сэр!
– механическим голосом приветствовал Кинга электронный диагностер.
– Пульс шестьдесят пять, без аритмии, артериальное давление 140 на 85, общее состояние характеризуется некоторой эйфорией вчера выкурили сверх нормы две сигареты и выпили около ста пятидесяти миллилитров...
– Ладно, парень, не болтай лишнего, - ударив по клавише, сказал Кинг, и "Эскулап" замолк.
Послышался легкий свист и характерное жужжание. Кинг настороженно уставился на телевизионный экран: так и есть - матовая поверхность кинескопа оживала.
– Доброе утро, сэр Томас!
– послышался постный голос мисс Гримбл, и скоро на экране проявилось ее лицо.
– Вы уже проснулись?
– Еще нет, - иронически фыркнул Кинг.
– Вы перевели свой канал на одностороннюю связь, - укоризненно заметила старушка.
– Ваша ирония неуместна, ведь я вас не вижу.
– Что, хотите увидеть, каков я без пижамы?
Мисс Гримбл выпрямилась и поджала рот, совсем спрятав плоские губы в складочках старческих морщин.
– Ученому с мировым именем не пристало шутить так, сэр!
– Ладно, - примирительно сказал Кинг, - лучше объясните, отчего у нас так много пыли?
– Боже мой! Где вы ее нашли?
– На полу.
– Чем терли? Платком? Или бумажкой?
– мисс Гримбл выглядела настолько встревоженной, что Кинг едва не расхохотался.
– Бумажкой? Нет! Собственными подошвами.
– Вы ходили босиком?
– лицо старушки изобразило неподдельный ужас. Сейчас же наденьте туфли!
– Успокойтесь, мисс Гримбл, - сказал Кинг.
– Все в порядке, "Эскулап" сообщил: пульс и давление в норме, общее состояние характеризуется некоторой эйфорией...
– Это опасно?
– старушка снова была на грани паники.
– Эйфория - это повышенно радостное состояние, - усмехнувшись, сказал Кинг.
– Но не знаю, отчего оно у меня возникло.
– Ну как не знаете!
– вдруг возразила мисс Гримбл.
– Ведь сегодня такой день!
Кинг недоуменно покосился на экран - мисс Гримбл не отличалась особой чувствительностью, картины природы прежде никогда ее не волновали.
– Да, - неуверенно сказал он.
– Утро прекрасное, роса, солнце...