«А» – значит алиби
Шрифт:
– Но ведь вы ни секунды не верите в ее невиновность, – возразила я.
– Зато вижу, что вы в этом абсолютно уверены, – сказал он.
Внимательно взглянув на него, я заметила:
– В любом случае своей информацией я с вами поделиться не могу. И надеюсь, вы понимаете. Рада слышать, что вас это задело за живое, и с удовольствием приму помощь, но в данном случае наше сотрудничество не может стать улицей с двусторонним движением.
– Вы что, собираетесь читать профессиональному адвокату лекцию по вопросам прав и обязанностей
– Ладно уж, примите извинения, – сказала я, окинув взглядом его мощные руки и снова посмотрев ему в глаза. – Просто не люблю, когда мне пудрят мозги.
После этих слов он расслабился и улыбнулся уже намного добродушнее.
– Но помнится, вы говорили, что пока у вас маловато информации об этом деле, – заметил он. – Что именно вы собираетесь здесь раскопать? Ведь вы дотошная ищейка.
Усмехнувшись, я ответила:
– Послушайте, сейчас и правда довольно трудно сказать, каковы шансы на успех. Да, я еще плохо представляю общую картину, и это меня беспокоит.
– Угу, понятно, ведь вы занимаетесь расследованием уже целых два дня, не так ли?
– Да, около того.
– В таком случае имеете право сделать небольшой перерыв. – Он отпил глоток пива, с легким стуком поставил бутылку на журнальный столик и произнес:
– Должен признаться, я был вчера с вами неискренен.
– О чем вы?
– О Либби Гласс. Я действительно не знал, кто она такая, хотя подозревал, что у Лоренса что-то с ней было.
И мне в тот момент просто показалось, что это не очень касается предмета вашего расследования.
– Не понимаю, с чего вы так решили, – удивилась я.
– А вот теперь хочу кое-что рассказать. Может быть, это вам пригодится – кто знает? Мне кажется, с тех пор как он умер, я все время пытаюсь представить его лучше, чем он был на самом деле. Лоренс заводил немало любовных интрижек. Но вкус всегда безошибочно приводил его к состоятельным подругам. Обычно это бывали дамы уже немолодые. Как говорится, если хочешь выглядеть элегантно сам, то подыщи себе аристократку.
– А что собой представляла эта Либби Гласс?
– Толком я так и не знаю. Доводилось встречаться с ней пару раз по делам, когда она оформляла наши налоговые платежи. Выглядела девочка довольно привлекательно. Молодая, лет двадцати пяти – двадцати шести.
– Он никогда не рассказывал вам, что у него была с ней связь?
– Чего нет, того нет. Вообще не припомню, чтобы он когда-нибудь трепался по поводу своих похождений.
– Настоящий джентльмен, – похвалила я.
Скорсони пристально взглянул на меня.
– Я вполне серьезно, – поспешила я исправить свою оплошность. – Насколько мне известно, в вопросах своих отношений с женщинами он всегда держал рот на замке. Только это и имелось в виду.
– Ну да, на замке. Но каждый свой роман он принимал очень близко к сердцу. Кстати, это помогало ему и в его адвокатской деятельности. Кроме того, Лоренс не
– В тот вечер перед смертью Лоренса вы с ним выпивали, не так ли? – спросила я.
– Да, мы вместе обедали. В "Бистро", это в центре города. Никки в тот день куда-то отлучилась, а мы с ним сначала слегка загуляли, а потом решили перекусить. Насколько помню, выглядел он вполне здоровым.
– А у него был с собой в тот день антиаллергенный препарат?
Скорсони помотал головой:
– Он не очень увлекался лекарствами. При себе у него всегда был, пожалуй, только тайленол на случай головной боли, но он редко прибегал к помощи это лекарства. Даже Никки обратила внимание, что он принимал атиаллергенные пилюли только дома. Должен быть еще кто-то, имевший доступ к его лекарствам.
– Либби Гласс когда-нибудь наведывалась сюда?
– Что касается деловых визитов, то, насколько я знаю, нет. Она, может, и приезжала в город, чтобы повидаться с ним, но сам он об этом молчал. Да и зачем?
– Пока не знаю. Я просто прикидываю, кто бы мог подсыпать им обоим отраву и примерно в одно и то же время. Она умерла лишь через четыре дня после него, но это легко объяснить тем, что каждый из них принял свои пилюли, когда сам счел нужным.
– О ее смерти мне мало что известно. По-моему, в местных газетах об этом тоже ничего особенного не сообщалось. Зато я совершенно точно знаю, что он наведывался в Лос-Анджелес примерно за десять дней до своей смерти.
– Любопытно. В любом случае я тоже собираюсь туда съездить. Может, удастся что-нибудь выяснить.
– Думаю, мне пора, – сказал он, взглянув на часы и поднимаясь. Я тоже встала и проводила его до дверей, отпуская с какой-то внутренней неохотой.
– Как вам удалось так похудеть? – поинтересовалась я на прощание.
– Ах вот вы о чем! – оживился Чарли, похлопав себя по животу. Склонившись ко мне поближе, он поведал чрезвычайно интимную информацию о жесточайших мерах по самоограничению и самоконтролю:
– Во-первых, я выбросил к черту все конфеты и шоколадки, которыми были завалены ящики моего стола, – проговорил он мне на ухо конспиративным тоном. – Все эти "Сникерсы", "Три мушкетера" и "Хершез киссез" – знаете, такие пирамидки в золотистой фольге и с маленькими ярлычками на конце? Я их поглощал не меньше сотни в день...
Мне хотелось весело рассмеяться, потому что рассказывал он все это таким напыщенным и серьезным тоном, словно исповедовался в тайной страсти к ношению женских колготок. Повернув лицо и испытывая подсознательное удовольствие от того, что стою почти вплотную к нему, я шутливо продолжила начатую тему: